Через час я был у двери своей любимой. Я сильно нажал на кнопку звонка, звон испуганно заметался по дому, замирая в углах, просачиваясь на улицу сквозь тонкие стены дома. Мне показалось, будто это я звоню не в квартиру, а пытаюсь дозвониться до истины: самое прекрасное, что есть в людях, — это их заблуждения. Не надо оспаривать!
Мурзик подбежал к двери, залаял, но быстро узнал меня и стал царапаться в дверь. «Вот сейчас, сейчас мне откроет Ирина, да скорее же, скорее», — торопил я ее шаги.
— Вам кого? — спросили из-за двери так испуганно, будто прятали золотой клад стоимостью в сотни миллионов.
— Татьяна Сергеевна, это я, Коля. — Мне казалось сейчас, что добрее Татьяны Сергеевны никогда не было никого на свете. Хотя еще вчера я бы смог доказать, что это совсем не так.
— Ах, Коля… — послышался тягучий звон цепочки, этого достояния разумного, интеллигентного и доверчивого человека. На меня надвинулось широкое лицо Ириной мамы. — Иры нет, — услышал я.
Ее голос пригвоздил мое сердце.
Видимо, лицо мое красноречиво свидетельствовало о состоянии моего сердца. И мне милостиво обронили:
— Она уехала.
— Как уехала? — спросил я всем голосом, всей кровью, всем страхом.
— Она решила уехать в другой город.
— Но когда?
— Сегодня. Нет, уже вчера. Вы ведь расстались, — прежние ее чувства ко мне отразились на ее увядшем лице. — Я не понимаю, почему вы пришли, — опомнилась она от внезапности моего появления и громко хлопнула дверью. Меня обдало холодом.
Но она забыла про Мурзика — он во время нашего разговора ласкался у моих ног, а теперь подлетел к двери и залаял. Дверь открылась, впуская его.
«Где? С какого вокзала?» Мысль, что Ирина могла уже уехать, не приходила мне в голову.
«Почему она уехала, почему?» — спрашивал я себя спотыкающимися словами. Я отпрянул от двери, выскочил на улицу.
Ночной город встретил меня молчанием. Я побрел мимо спящих деревьев. Светофоры перемигивались, кивая на меня.
Может быть, я посылал «SOS», и такси уловило этот сигнал. Оно рванулось ко мне, как умное животное, вобрало в себя и понесло сквозь мрак, населенный светофорами. Такси пренебрежительно отодвигало темноту фарами. Так ехали минут пять. Видно, шофер привык к молчанию ночных пассажиров.
— На вокзал, — наконец сказал я.
— Какой?
Я собрал волю в кулак, тело мое обрело напряжение уверенности. Пусть хозяйничает судьба.
— Любой, — промолвил я.
И машина пошла блуждать по московским улицам. Но у меня были деньги, и я был спокоен. Иногда деньги дарят спокойствие — за это их надо любить. Пока мы таранили ночной воздух, шофер не сказал мне больше ни слова. Может быть, шоферы чувствуют человека лучше, чем врачи? Исповедь врачу — вынужденная, а шоферу исповедываешься без надежды на помощь.
— Плохи дела? — понимающе спросил он.
Я не хотел разговаривать. Если другие не чувствуют твоего состояния, лучше отвечать односложно. Если верно, что чужая душа — потемки, то чужая боль — это мрак.
— Да, — выронил я равнодушное слово.
Я боялся отдать кому бы то ни было свою боль. Почему? Не знаю.
Я берег свою боль, точно единственное духовное достояние.
Нелепый ночной звонок изменил меня; может быть, после сна, когда подсознание еще командовало мной, я чувством понял то, что не дано понять мыслью. Я видел, что все вокруг — живое и страдает без добра и искренности. Мы изучаем тело человека, пробуя лекарствами увеличить жизнь, а продлить ее можно только изменением отношения между людьми. Может быть, ложь укорачивает жизнь человека в десять раз?!
Поток подобных мыслей прекратился неожиданно, как и возник.
Иногда на прогулке, где-нибудь среди природы, приходят обрывки удивительных мыслей и чувств, когда понимаешь, что есть какая-то особенная истина, которую необходимо познать, и истина эта хранит понимание всего. Но попробуй свяжи в одну нить эти обрывки!
Да я и не умею думать долго. Мысль моя не привыкла к сосредоточению, я учу себя этой науке, но она трудна, а жизнь полна множества мелких удовольствий, которых требует тело.
Я не мог отделить мысль от чувства и никогда не решусь сделать это впредь. Внутренне я весь дрожал, и мне казалось, что каждая моя клеточка думает, живет особенно наполненно, мне даже показалось, что я расту, становлюсь великаном.
Я думал, почему мы расстались с Ириной.
И понял.
Мне кажется, что я понял: сильная любовь требует развязки.
Шофер смотрел на меня, точно знал, что сейчас я расскажу ему о себе.
Но я не люблю исповедей. Исповедь — полуправда. Она — накипь чувств, от которой хотят избавиться. Настоящая правда всегда глубже исповеданной. Потому так легко церковники отпускали грехи. Часто исповедь — игра в правду, иллюзия правды. А правда — это внезапно открывшийся взгляд на мир, это другие глаза. Добывание правды — постоянная боль. Потому правда всегда связана с горем, одиночеством. У сытых и довольных людей не может быть правды — им нравится их настоящий взгляд: он дает уверенность, что и завтра желудок будет набит, а глаза — полны развлечениями.
