— Умерла Пелагея Ивановна через неделю. Пришли к ней, а она в гробу лежит. Сама во все чистое оделась. И такое небывалое счастье на лице у нее было, будто нету пытки тяжелей одиночества.
Виктор вздохнул:
— С тех пор совсем не пью — не могу, в рот не лезет. Даже в праздники — обижаются — а я не могу. И рад бы — а как увижу водку или вино, все во мне переворачивается. Детей у меня — четверо. Во как… Только бы войны не было.
Григорий сглотнул комок, вставший поперек горла.
Еще о чем-то говорили, но все остальное было ненужным…
Григорий вышел на белый свет.
Показалось, что он дышит не воздухом, а этим белым светом. В палисаднике тянули к мирному небу гибкие ветки молодые тополя. Листва на них была свежая, вымытая коротким дождем, она весело впитывала в себя солнечные лучи.
Григорий вздохнул, постоял минуту-другую и тихим шагом направился к погосту.
Самой счастливой я была однажды, в детстве, в самом раннем детстве. Если бы вся жизнь могла быть такой! Но жизнь — это жизнь, и минуты счастья редки в ней. Я это теперь понимаю.
Мне было лет пять, это случилось сразу после войны, тогда еще нищие ходили. Как-то позвонили к нам в квартиру, бабушка пошла открывать, и я, по детской привычке быть всегда рядом с ней, оказалась у двери. На лестничной клетке стояла женщина с ребенком, вид их был жалок, даже вспоминать не хочется.
— Подайте, Христа ради, — попросила женщина бедным голосом.
Ребенок ее внимательно смотрел на нас с бабушкой и сосал палец.
— Бог подаст, — ответила бабушка и захлопнула дверь.
— А кто такой бог? — поинтересовалась я у бабушки, впервые услышав это слово.
— Это такой человек, который все может. Никто не смеет спорить с ним.
Услышав это, я побежала на кухню, схватила буханку подового хлеба, повторяя все время: «Я бог, бог, я бог», и выбежала за нищими. Я успела их догнать…
Тогда-то я единственный раз в жизни и почувствовала такую силу счастья в себе, которого не чувствовала больше никогда.
Никогда в жизни.
У меня редкая профессия — я жена великого актера. Мы работаем в одном театре, роли у меня маленькие, я бы сказала — ничтожные. Не верьте, когда говорят, что нет маленьких ролей, есть маленькие актеры. Маленькие роли есть, поверьте. У них хорошее название — выходные роли, то есть я выхожу и говорю несколько реплик. Выходные — от слова выходной, кажется мне. Я бы давно могла бросить работу, это унижение — чувствовать свои маленькие слова, я люблю сидеть дома, люблю свою дочь, но тогда я не буду видеть игры мужа. Не видеть его игры — значит потерять половину радости жизни. Не знаю, поймете ли вы меня. Мне кажется, что нет. Чтобы понять меня, надо ощутить власть таланта, надо хотя бы рядом с ним быть, хоть немного. Кто может похвастать этим? Почти для всех талант — понятие умозрительное, а не прочувствованное. В поклонении таланту есть религиозное чувство. Раньше я ревновала мужа — но вы видели мужчину, который не изменяет жене? Я тоже не видела. Это сидит в их генах. Мой муж старше меня на двадцать лет, и я счастлива, что в его старости мы будем вместе, что я буду ухаживать за ним. Если художник рисует талантливую картину, то ее покупает музей. Люди могут приходить и видеть ее. А работа актера каждый день другая. Чем талантливее актер, тем меньше его сегодняшняя роль похожа на вчерашнюю. А что остается после игры актера? Память о ней. А память — самое ненадежное, что есть у человека. Наш век недооценивает театра, он изменил ему с кинокартинами, жалкими потугами показать душу человека при помощи техники. Мой актер не ходит в кино. В Древней Греции спектакль был государственным событием. Сейчас люди идут в театр с легким чувством праздника, раньше они шли в театр как в храм. Нить общения теряется. Телевизор душит театр, а последний так благороден, что не издает ни звука, ни одного призыва о помощи. Я люблю мужа, хотя не знаю, что это такое. И вряд ли кто знает, что такое любовь. Я преклоняюсь пред мужем. Любовь предполагает равенство, преклонение — никогда. Когда-то я хотела быть его платком, которым он отирает пот с лица. Тротуаром, по которому он ходит. Скажу больше — я хотела быть его рубашкой, чтобы всегда прижиматься к нему, чувствовать священное тепло его тела. Самыми счастливыми днями моей семейной жизни бывают дни, когда он болеет. Я люблю, когда он болеет. Не думайте, что я сумасшедшая. Но неделя гриппа — целая неделя счастья. Я даже ревную его к нашей дочери. Почему? Наверное, я слишком женщина.
Большинство из нас, женщин, смешны. Мы думаем, что мужчину можно удержать властью тела. Телом можно привлечь, но нельзя удержать. Я знаю, откуда у женщин это заблуждение: от общения, от жизни со слабыми мужчинами без таланта, у которых нет настоящего дела. И первая, и вторая жена пытались удержать актера, сделав своей собственностью. Но разве можно удержать талант?
