Сухой щелчок вспыхнул в комнате. Со стола поднялась муха и испуганно отлетела к потолку. Виктор посмотрел в окно. Там был виден дом, где жила Пелагея Ивановна. Он равнодушно стоял, дожидаясь смерти. Сильно покосился, остарел. Посмотрел на него и Виктор, и продолжил свой рассказ:
— «Ну давай, говорю, выпьем за твой праздник», — продолжал он бить себя своими же словами, не прощая себе чего-то, что было известно только ему. — Раскупорил бутылку: дело родное, привычное. Выпил. «Что не пьешь?» — говорю. Она только рукой махнула. Не хочешь, как хочешь, думаю. Выпил опять. «По какому делу пришла? — вопрос ей задаю. Настроение у меня веселое возникло. Сказал ей: — Без дела поллитровку не носят». А она и говорит…
Он на минуту замолчал и достал пачку «Дымка», закурил облегченно. Дым занял комнату. — «Дело у меня простое, Виктор Семенович», — говорит она мне. «А раз простое, не мнись», — прошу ее.
— Ты ведь знаешь, — обратился он к Григорию, — я люблю, когда дело сразу выкладывают, без философий. — Он повертел ладонью, словно подтверждая этим жестом свои слова, обращенные к каким-то давним обидам. И вдруг она мне говорит… Подвязалась так платочком, как сейчас вижу, и говорит: «Сделай мне гроб, Виктор Семенович». У меня гляделки на лоб повыскакивали, сижу сам не свой, думаю про себя — рехнулась старуха. За ней всякое замечали, сам понимаешь, возраст. Но хмель у меня вылетел разом. «Дуришь, — говорю, — старуха». — «Мне ли дурить, Виктор Семенович?» — отвечает. И так спокойно ответила, а мне спокойствие ее — шилом в бок. Вот, значит.
Он глубоко затянулся, точно дым, проникая в горло, расширял его, сдавленное горькими воспоминаниями. Григорию тоже захотелось закурить, но он боялся прервать рассказ.
— И тут меня как толкнуло что: не шути, дурак. А она меня просит: «Я тебе дом отпишу. Зачем он мне? А тебе пригодится. Только ты гроб мне сделай из того тополька, что у меня в палисаднике живет». И так тихо это сказала… «Да не могу я», — отвечаю. А она заладила свое. Выгнал я ее. А она на следующий день пришла. Я ее опять выгнал. Каждый день ходить стала. И так сухая вся была, а тут и вовсе высохла. Съездила в город. Завещание составила. Копию мне на стол положила. Чуяла, видно, смерть. Старики, они часто чуют. Месяц прошел. И еще один. А Пелагея Ивановна все ходит и ходит. Я уж ей и так и сяк, люди ведь засмеют. А она знай свое. Треснуло у меня сердце. Не помню, как тополь пилил, как строгал его. — Он вздохнул.
Григорий почувствовал ужас на сердце.
И тут Виктор заплакал. Он плакал частыми, как у ребенка, слезами. Было странно видеть его таким — в юности его все боялись, всех он бил-колотил, в тюрьму чудом не попал — армия спасла.
— Поклонилась она мне низко до земли за мою работу. И поверишь ли — радость я испытал и чище этой благодарности от людей никогда в жизни не чувствовал. Никогда. Вот ведь как она, жизнь-то, повертывает. Припала она к гробу: «Это мой Мишенька деревце то посадил. И в деревце моего ребеночка маму его положат». — Она и не говорила, и не приговаривала, это были совсем особенные слова, вот ведь горюшко-то материнское, — я ничего такого ни разу потом не слышал. Как стоял — так и застыл. Думал — не отойду, паралич схватил. Стою и слушаю: «Я ведь по ночам выходила да деревце это золотое целовала-миловала, как кровинушку мою. Я его и водичкой потчевала в жару, я всю жизнь мою одинокую смотрела на него. Целовала ночкою темною-претемною. А как грозонька-то по небу побежит, я из дому выбегу да и прошу у нее — ты мое деревцо-то не трожь, одно оно у меня на свете белом, одно-разъединое, сердечком хранимое. А зимы-то какие были морозные. А как веснушка-то крылышками замашет, так и я как молодая вся делаюсь. Листочков первых жду не дождусь, листиков зеленых маленьких. И говорю да говорю с ними, а ветерок побежит, так они и ответят мне одинешенькой. Так и жила всю жизнь с тополечком моим. А уж осенью-то все листики-листочки собрать хочу, чтоб ничего сырой земле не досталось, — уж больно много у меня забрала, еще и я ей достанусь. И так я внучонка хотела, первого сентября, когда детушки в школу идут, мне все казалось, и тополек мой в школу собирается. А как постарел он, так я с ним постарела. Глядишь на ствол его, на морщинки да приговариваешь, как там мои сыночки-то под землею… А он молчит, словно знает, как они там обретаются». — Виктор перевел дух, взгляд его устало уперся в угол комнаты. — И так говорила она до темноты. А я смотрел на нее, и все во мне менялось. Клетки во мне менялись, старые отмирали, новые оживали. Не так, — думаю, — мы живем, не так. С ума все посходили — можно счастливо жить, а мы все жалуемся, причитаем, и что же нам не хватает. И хотелось мне — вот верь не верь, — Виктор напряженно взглянул в лицо Григория, — выйти на крыльцо да и прореветь: «Что мы делаем, люди? Зачем живем так?»
Они долго сидели молча: Виктор — пережив все снова, Григорий — окаменев от услышанного. А мимо равнодушно несло свои могучие невидимые волны время, все размывая, все унося с собою. Сколько волн пронесло оно мимо…
