Она смерила температуру.
— В сорок второй кабинет, карточку принесут, — услышала она из окошка регистратуры.
Она могла бы позвонить знакомому врачу и избежать этой толкотни, но это было бы не в ее правилах. Она знала, что бюллетень получит, и была спокойной.
Люди в очереди говорили о болезнях, и Кире Александровне злобно подумалось, что люди любят болеть.
— Рази грып болезть? — говорил старик. — Таких болестей отродясь не знали. Грыжа — болезть, рак — болезть, а грып не болезть, хучь что тут говори.
Кира Александровна достала из сумочки последний роман Айрис Мэрдок и попыталась читать, но не смогла.
— Ране никто не болел, — вещал старик. — И жили. А сейчас по восемь часов все работают да два дня отдыхают, вот и болезти появились. Небось коли без выходных-то стали работать, все болезти бы прошли враз.
Все улыбаются, а Кира Александровна нервничает — очередь ее подходит, а карточки все не несут. Она сама решила спуститься вниз. С трудом добралась до окошка, объяснила, в чем дело.
— На руки больным карточки не выдаем.
Но ей дали все-таки, уговорила.
От врача долго не выходили. Со скуки Кира Александровна стала перелистывать биографию своего здоровья. Глаза ее с трудом разбирали написанное торопливым почерком. Машинально открыла последнюю страницу. Прочла и улыбнулась последней записи: «Десять недель беременности».
«Работнички, чужую карту дали, — огорчилась она, — теперь опять вниз спускаться. Чью же это мне карту всучили?» — посмотрела она на заглавный лист.
Ее фамилия…
«Странно, странно, — Кира Александровна почувствовала тяжесть в сердце. — А имя? имя? — рванулась она глазами на строку выше. — Почему здесь имя дочери? Какая беременность?..»
И вдруг вспомнила поездку дочери к тете в Сибирь, отчужденность мужа — все поняла.
И почувствовала, как кровь разрывает височную артерию, как пылает голова, увеличиваясь в размерах, как зрение отказывается служить ей…
Григорий шел по деревне неторопливым шагом, оглядывая бывшие родными, а теперь ставшие такими знакомыми дома. Он поймал себя на этом слове — «знакомые» — и зло улыбнулся: не так уж много лет прожил он в городе и вот уже считает себя городским, точно в этом слове есть какой-то нектар жизни, избавление от забот, земля обетованная. После окончания института он женился, и семейные годы, наполненные слепым счастьем общения с любимым человеком, отодвинули от него впечатления деревенской юности и детства, и вот теперь они просыпались в нем. Дома показались ему одинокими, грустными, маленькими, точно они ощущали, что с уезжающей в город молодежью жизнь тонкой струйкой вытекает из них и они сжимаются с каждым годом от этих потерь. Скворечен на деревьях уже не было, как в его детстве. И, глядя вокруг, он понял, что природа — великая соучастница наших сердечных дел: радостно нам — и мы слышим, как весело шелестит листва, как жгуче блестит трава, вскормленная лугом и пьющая сладкую росу; а плохо нам, так и шелест листвы становится щемящим, и трава отблескивает равнодушно, точно делая одолжение. Над домами стояли антенны, будто пропеллеры, — и подумалось, что дома готовились взлететь.
Григорий шел медленно, точно впитывая подошвами силу родной земли, и было ощущение, что сам он делается сильнее.
Вот и знакомый дом. Какой будет встреча со старинным другом? Вроде и не так уж давно за сорок перевалило, а уже можно сказать — больше десяти лет не виделись.
Подходя к дому Виктора, Григорий почувствовал, как замерло сердце, — первый друг и, может быть, единственный — кто знает? — жизнь не испытывала его теперешних друзей, а ведь нередко называем друзьями людей, с которыми часто видимся или часто проводим время. И на самом крыльце уже подумал: неужели и вправду бросил он пить, как говорили, — ведь пил же сильно. И на всякий случай Григорий коснулся взглядом сумки, на дне которой покоилась бутылка «Столичной». Григорий вошел в дом. Тьма поглотила взгляд, и не сразу он понял, где дверь в избу. Та, скрипнув, отворилась, пропуская в темноту дома.
Что-то поразило Григория… Что?.. Он не мог понять сразу, Точнее, не мог сосредоточиться на этой мысли. Неожиданно мелькнуло: обстановка. Чувствовалась в ней прежде незнаемая уютность.
Бывают минуты, когда крепкого, несентиментального мужчину кольнет вдруг слеза. Друзья одновременно шагнули друг к другу и, повинуясь току детства, крепко обнялись. И оба тут же стеснительно замолчали. И объятие это вызвало такой прилив чувств у обоих, что несколько минут они стояли друг против друга, не в силах вымолвить ни слова. Они всматривались друг в друга с той искренностью, какая может быть лишь у людей, обрадованных встречей.
— Ну, садись, — сказал Виктор и сел первым.
Григорий опустился на лавку, и взгляд его упал на окно, где широко разросся куст ваньки-мокрого. Он был весь в цвету, как их встреча.
К каждому из них приходили вопросы: как ты, что ты, но они удерживали их — молчание давало больше, и они хорошо это чувствовали.
Григорий заговорил первым:
— Шестнадцать лет.
