Когда мы приближаемся к моей палате, я оглядываюсь по сторонам в поисках темноволосого мужчины. Я замечаю кого-то, лет тридцати, с черными, как смоль, волосами до плеч. Мои глаза вспыхивают, я резко поднимаюсь на ноги и поворачиваюсь, чтобы лучше рассмотреть его.
Он смотрит на меня.
И я понимаю, что это не он.
Он слишком худой, слишком низкий. И глаза у него не карие.
Надежда покидает меня.
Вскоре меня закатывают за голубую занавеску и устраивают в небольшой палате. Мою ночную рубашку заменяют новой, из колючего хлопка с полупрозрачными пуговицами. Джаспер придвигает стул к моей кровати, и я ныряю под одеяло, стуча зубами. Адреналин иссякает, оставляя меня лишенной всех сил, и я чувствую, как в крови бушует лихорадка. Боль пронзает низ живота, заставляя меня с шипением подтянуть колени к груди.
— Эверли. — Голос мужа звучит успокаивающе, когда он хрипло произносит мое имя. Он обхватывает мою ладонь двумя руками и наклоняется, упираясь подбородком в сжатый кулак.
Мои веки трепещут, пока я пытаюсь сосредоточиться и побороть боль. Медсестра подходит к моей кровати, возится с аппаратами и проводами. Я почти не чувствую, как игла вонзается в мою руку.
— Я скучала по тебе… так сильно. — Я чувствую, что отключаюсь. Я не хочу уходить. — Не оставляй меня.
— Я никуда не уйду.
— Ты тоже скучал по мне? — От истощения мои слова еле слышно. — Я держу Джаспера за руку. Это мой якорь.
— Больше, чем ты думаешь.
Его слова — фон для прекрасных снов.
Я жива.
Я здесь.
Через некоторое время я просыпаюсь с ощущением, что нахожусь в своей камере с белыми стенами. Лампы дневного света над головой режут мне глаза, пока я пытаюсь стряхнуть с себя дымку сна и вздохнуть полной грудью. Я слышу писк приборов. Шуршание. Тихий шепот.
Голос.
— Милая?
Мои глаза распахиваются, сердце делает сальто под ребрами. В поле зрения появляется панельный потолок, и я боюсь посмотреть налево. Я боюсь, что этот пузырь лопнет и я окажусь…
Теплые пальцы переплетаются с моими.
Воспоминания возвращаются ко мне.
Это реальность.
— Мама? — Я поворачиваю голову и смотрю на свою маму. Моя красивая мама, со слезами на глазах. Золотистые волосы с вкраплениями серебра собраны в свободный пучок. Морщинки обрамляют ее запавшие глаза, когда она смотрит на меня в ошеломленном изумлении. — Мама…
Она бросается ко мне, прижимаясь всем телом.
Мы плачем вместе. Два года сдерживаемых слез.
Мои хрупкие руки обхватывают ее тело, пока она дрожит надо мной, ее горе и любовь увлажняют изгиб моей шеи. Она прибавила в весе.
Она потрясающая.
— О, Эверли. — Она целует меня в ключицу, прежде чем оторваться от меня. — Я причиняю тебе боль? Боже, прости, я…
— Нет, ты не делаешь мне больно. — Мой голос низкий и надтреснутый. — Я не могу поверить, что ты здесь.
Она держит меня на расстоянии вытянутой руки, изучая каждое проявление эмоций на моем лице.
— Моя малышка, — шепчет она. — Ты жива.
Я восторженно киваю ей, снова заливаясь слезами.
— Я жива.
— Я никогда не сомневалась в этом. Ни одну чертову секунду. — Слегка встряхнув, она снова обнимает меня, и мы остаемся в таком положении. Грудь к груди, сердце к сердцу. Я позволяю ее жизненной силе согреть меня. Материнская любовь. Когда спустя несколько минут она встает на ноги, то обхватывает мои щеки ладонями, разноцветные кольца и безделушки впиваются в мою кожу. — Посмотри на себя, милая. Просто
Моя нижняя губа подрагивает.
— Я выгляжу иначе?
Я даже не взглянула в зеркало.
Я похудела, это я точно знаю. Но мои глаза все еще голубые? Или они потускнели до жалкого серого оттенка? Мои волосы поредели? Выпали? Моя кожа, должно быть, выглядит нездоровой. Я не думаю, что узнала бы себя.
— Ты выглядишь идеально.
Я расплываюсь в улыбке, впервые с тех пор, как моя рука в последний раз была прижата к стене. Моя мама здесь. В этот момент у меня есть все, чего я могла желать, и даже больше.
Она придвигается ближе к кровати и снова берет меня за руку.
— Ты не обязана ничего рассказывать. Не сейчас. — Большой палец проводит по моим костяшкам. — У тебя есть столько времени, сколько тебе нужно.
Мне не нужно больше времени.
Все, что мне нужно, — это прямо сейчас.
Я рассказываю ей все. Все, что помню об ужасающих событиях моего плена у Хранителя времени и его злобных приспешников. Пересадка яйцеклеток. Мужчины и женщины, которые появлялись по ту сторону стены только для того, чтобы затем исчезнуть.
Мама всегда была лучшим слушателем. Она говорила мне, что все, чего по-настоящему хочет человек, — это быть услышанным. Поэтому она превратила это в искусство, в свой особый язык любви. В ее молчании есть утешение, и оно подпитывает мои слова и истории, пронизанные болью.