Я не могу представить, как это было для каждого из них. Подернутыми дымкой глазами я смотрю, как Эллисон садится, примостившись на краю моего матраса. Ее обычно загорелая кожа приобрела землистый оттенок. В ней нет жизни. Я хочу вернуть румянец ее щекам.
— Расскажи мне, что я упустила, — прошу я, потянувшись к ее руке.
Ее глаза закрываются, она сглатывает.
— Так много. Все.
— Ты рассталась с Эриком?
Эрик был тем мужчиной, с которым она встречалась, когда меня похитили. Они были в ссоре после, казалось бы, провального отпуска в Белизе. Я до сих пор помню наши игривые текстовые сообщения той ночью. Наш последний разговор.
Эллисон заправляет свои тонкие рыжеватые волосы за уши и качает головой.
— Да. Все было кончено, как только мы приземлились в аэропорту. Я порвала с ним на выдаче багажа.
— Какая ирония.
Она выдавливает из себя легкий смешок.
— Да. — Она отводит взгляд и поджимает губы. — Твоя мама была для меня опорой. Она — частичка тебя… прекрасная частичка. Она взяла меня под свое крыло, и мы горевали вместе. Я нашла в этом утешение.
— Я рада, — мягко говорю я. — Я рада, что вы поддерживали друг друга.
— Ты какое-то время поживешь у своей матери, пока не встанешь на ноги? — Она смотрит на меня широко раскрытыми блестящими глазами.
Я хмурюсь.
— О… ну, я планировала вернуться в свой дом.
Она кивает.
— Верно… верно, конечно. Это хороший план.
Меня пронзает болезненная мысль.
— Мои вещи все еще там? Моя одежда? Личные вещи? — Я не задумывалась о том, что Джаспер мог их пожертвовать. Продать или выбросить. Он думал, что я умерла, так что я не стала бы на него обижаться. И все же у меня сводит живот при этой мысли. — Ничего страшного, если так. Я могу начать все сначала.
— Нет, нет, он этого не делал. — Ее рука крепко сжимает мои пальцы. — Все хранится на складе. Твоя мама не позволила ему ни от чего избавиться. Но… — Она осекается, прикусывая губу. — Это было больно для него. Жить в этом доме одному, окруженному воспоминаниями о тебе, твоей магией, проникшей во все комнаты. Это было… слишком. Надеюсь, ты понимаешь.
Мое горло сжимается.
— Я понимаю. Мы все можем начать сначала. — Я грустно улыбаюсь. — Вместе.
На ее красивом лице отражается боль. Острая, физическая боль.
— Вместе, — шепчет она в ответ.
Следующий час мы проводим, наверстывая упущенное, начиная все сначала, рассказывая истории и превращая концовки в новые начинания. На мгновение кажется, что все как в старые добрые времена. Смех прорывается наружу. Слезы радости и заливистый смех. Она рассказывает мне о трех щенках, которых она усыновила, — трио Пеппер, Джек и Чиз. Я пролистываю снимки на ее телефоне, и ее искренняя улыбка наполняется жизнью. Это трогает.
Это то, чего мне не хватало.
Это то, чего я жаждала.
И теперь у меня есть второй шанс.
Наконец-то пришло время жить той жизнью, о которой я мечтала на протяжении двух мучительных лет.
На четвертый день после освобождения меня будит поток золотистого света.
— Господи, сделай так, чтобы это прекратилось.
— Доброе утро, солнце. — Жалюзи поднимаются до конца, проникая сквозь мои веки, как огонь.
— Твою мать… — Я вытаскиваю из-под головы подушку и бросаю ее в направлении голоса. Девять недель и три дня, проведенные в камере без окон, заставили меня по-новому оценить солнечный свет, но…
— Я тоже рада тебя видеть, Люк. Бодрый, как всегда.
Сестра Ребекка вызывает у меня значительно меньше энтузиазма.
— Солнце только взошло, а я чувствую себя так, будто попал под поезд, — ворчу я. — Моя бодрость впала в спячку. Навсегда.
— М-м-м… — Она отходит от жалюзи и подходит к кровати, поправляя трубку, подсоединенную к моей руке. Пусть моя новая мучительница носит розовый халат и улыбается, но, клянусь, ей тоже нравится заставлять меня страдать. — Как мы себя чувствуем сегодня?
—
Моя медсестра стоит надо мной, на ее лице нет сочувствия.
— Когда закончишь пытаться разорвать швы, выпей это. Она кивает на лошадиную дозу таблеток, лежащих рядом с тарелкой яичницы и фруктами на прикроватном подносе.
— И съешь свой завтрак.
После того, как я более шестидесяти дней подряд питался подобными завтраками, доставленными людоедом, я не хочу больше видеть яичницу до самой смерти. Я не делаю из этого секрета.
— Ты садистка, Ребекка.
— А вы — лучик солнца, мистер Таннер. — Подняв кровать в сидячее положение, она устремляется к выходу, одарив вошедшего многострадальной гримасой. Но она быстро превращается в милую улыбку, когда он приветствует ее, демонстрируя свои ямочки на щеках.
Она даже не догадывается, что причиной ее учащенного сердцебиения является настоящий мистер Таннер.
Я закатываю глаза.
— Твое природное обаяние тошнотворно.