После получаса занятий я немного успокоилась. Майк вёл себя идеально, амбал тихо сидел в углу, ничего особенного не происходило. Увидев, что пациент уже практически не нуждается в двух костылях, я предложила ему в завершение сессии пройти от спортзала обратно до его комнаты с одним костылём. Майк обрадовался возможности размять ногу, взял костыль и пошёл. Санитар шёл сзади и не мешал. Мы дошли до середины коридора, и Майк, вероятно, подустал, потому что стал терять равновесие. Я решила, что так и грохнуться недолго, и дала ему второй костыль. На какую-то секунду я приблизилась к нему вплотную, чтобы передать костыль и убедиться, что Майк правильно его держит, и в тот же миг он резко протянул руку и схватил меня за грудь. Крепко так, всей лапой. Полная неожиданность, ничего этот рывок не предвещало. Я даже опомниться не успела, как санитар подхватил Майка как пушинку вместе с костылём и куда-то унёс, а я осталась стоять с другим костылём и историей болезни в руках посреди коридора. Постояла-постояла и пошла искать кабинет врача. Его на месте не оказалось, но какая-то медсестра, узнав, что я тут делаю, повела меня ко второму пациенту, Питеру. Позанимавшись с ним без приключений, я уже собралась уходить, но наткнулась в коридоре на санитара-амбала и решила всё-таки выяснить, что теперь будет с Майком.
Оказывается, ничего не будет. Он же себя не контролирует. Как только нарушает правила, его отводят в специальную комнату time out. Там он сидит минут десять – пятнадцать, санитары убеждаются, что он остыл, и выпускают Майка на волю. К сожалению, к предыдущему занятию он до конца дня вернуться уже не может. Тот же раздражитель вызовет повторную реакцию.
Через два дня я опять была у ворот больницы – физиотерапия полагалась Майку и Питеру три раза в неделю. Майка я больше не боялась. Во-первых, санитар действительно был оперативен и реагировал мгновенно; во-вторых, если самое страшное, что мне грозило, – это рука пациента на моей груди на долю секунды, так фиг бы с ним, неприятность эту мы переживём.
Майк был нервным. Он что-то всё время теребил пальцами, искоса поглядывал на санитара, а на меня упорно не смотрел. Отводил глаза. Расслабленной атмосферы первого занятия как не бывало. Майк прекрасно помнил, что произошло в прошлый раз, и, отведав комиссарского тела, явно хотел ещё. Мы кое-как позанимались десять минут, если не меньше, когда он всё-таки поймал момент и сделал рывок в мою сторону. Расчёт был точный. В отличие от ходьбы по коридору, когда санитар шёл прямо за нами, сейчас он был в другом конце спортзала, к тому же сидел на стуле и слегка зазевался. Пока этот амбал успел до нас добежать, Майк облапал всё, до чего достал, несмотря на моё активное сопротивление. Майк не реагировал на пинки и укусы и даже не слишком отбивался, он явно хотел охватить побольше в отведённые ему двадцать секунд. Царапины и синяки заживут, а женщину когда ещё в руки получишь? К тому моменту, когда санитар оттащил брыкающегося Майка и поволок вон из спортзала, мы успели хорошо побарахтаться на мате. Оправив блузку, я схватила костыли и побежала за ними: «Эй, ему нельзя без костылей ходить, костыли возьми, слышишь?»
Их уже не было. Я растерянно стояла с костылями в руках и не знала, что делать дальше. Санитар вернулся через минуту, забрал костыли, извинился за пациента и опять ушёл. Мне предстояло бесконечно длинное занятие с Питером. Не терпелось выбраться из этого здания поскорее и никогда туда не возвращаться. Перед уходом меня поймал главврач и тоже извинился; правда, не слишком искренне: «Ну пациент, что с него взять. Это ж не вина, а беда». Да я и не спорила. Только поинтересовалась: неужели это всё, что наше медицина может сделать для этого парня? Ведь когда он не возбуждён (я имею в виду не только сексуальное возбуждение), он совершенно нормален и адекватен. Молодой, здоровый, красивый парень. Ему бы девку, а не лекарства, небось, успокоился бы.
– Нет, – ответил мне врач. – Оно конечно, звучит прекрасно, но в один прекрасный вечер у девушки заболит голова, она ему не даст, и он её изнасилует. Или задушит.
Я понимаю, о чём вы. Жалко его. Он совсем не такой, как другие пациенты. Выглядит абсолютно здоровым, реагирует нормально, читает много. Но опасен он для общества и скорее всего проведёт тут остаток жизни.
– И ничего-ничего нельзя сделать?
– Нет. Разве что лоботомия, но родители на это не пойдут. Да и не надо. Его просто нельзя раздражать, а вы сильный раздражитель. Всего хорошего. – У врача больше нет на меня времени.
