Неоднажды в Америке полностью

…Я спросил, а как же. Через пару недель спросил. Она сказала, что это был поступок. Как ты его ни оценивай, но что-то говорило о масштабе личности и силе чувств. Вот так вот, друг мой, никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Сам до сих пор удивляюсь. Но факты есть факты. Обломилось мне счастье. И длилось полгода… Да нет, ты понимаешь, ничего конкретного. Во-первых, она меня не любила, ей просто льстило, что её так обожают. Я подозреваю, что даже в лучше времена она была мне неверна, а уж через несколько месяцев стало очевидно, что спит она по-прежнему с кем и когда хочет. Наши встречи начинались и кончались сексом, больше между нами ничего не было. Мне не было особо интересно с ней разговаривать, мне не хотелось с ней никуда идти, она совершенно не вписывалась в мою компанию, да я и приводить её туда боялся: она ж перетрахает там всех! Ревновал дико, устраивал сцены, орал, что хочу, чтобы она была только моей! А она возьми и скажи: «Хочешь – женись», – и смотрит. А я вдруг понял, что при всём своём помешательстве на этой женщине жениться я на ней не могу, что это будет верхом идиотизма, самоубийством, что в один прекрасный день желание драть её по двадцать четыре часа в сутки пропадёт, а взамен ничего не останется, потому что ничего другого и не было.

И она это увидела, понимаешь? Увидела в моём взгляде. Сказала что-то типа «Я думала, что ты другой, а ты как все» и ушла… Слушай, я был неправ, налей-ка ещё.

…Да ничего не было дальше. Я ещё какое-то время звонил, приходил, скулил, унижался, но она опять смотрела сквозь меня. А потом мне как-то удалось взять себя в руки, и я перестал ей досаждать. Но знаешь, она меня ещё три года не отпускала. Всё время о ней думал, всё время её хотел, с любой женщиной только её и представлял. Секса такого ни с кем не было, даже близко, да и вообще для меня первые пару лет после Ирки секс был не секс. Могу и сам с таким же успехом. На фиг оно надо? Потом отошло потихоньку, отболело, вылечился, привык. Время, знаешь, всё лечит, извини ещё раз за банальность. Ну вот, учиться закончил, вернулся в Мичиган, работал, женщины не задерживались, всё чаще Серёгины предупреждения вспоминал. Не было вокруг меня подходящих женщин. Год назад поехал в Израиль – страну посмотреть, с родственниками повидаться. А там Милка. По-прежнему одна. Кажется, ты не поверишь, она всё это время меня ждала и надеялась. То есть у неё были там какие-то мужики, само собой, но не сложилось. А я как с ней лёг опять, так всё давнее, родное вернулось, как будто домой пришёл. Интересно с ней, и поболтать можно, и увлечения похожи, читаем даже вон одно и то же. Короче, привёз я её сюда как невесту, по специальной визе. Свадьба у нас через месяц, я говорил?

…Видишь, я уже совсем надрался, не помню, что говорил, а что нет… Да чего ты? Я ж говорю, Милка классная, живём дружно, будет дом нормальный, семья… Чего пью? Ничего, собственно, наверное, привык пить у Шиловских на свадьбе. Ха-ха. Не смешно… Слушай, ну что я могу тебе сказать? Что я вижу вокруг себя эти «разумные» браки, где женились и выходили замуж потому, что пора и есть кандидат подходящий? Живут, через пять – десять лет друг другу надоедают, но живут, и вроде ничего, вроде всё путём, дети там, ну, изменяют друг другу, не без этого, или он изменяет, а ей давно по фигу. Я вижу себя таким через десять лет, циником уставшим, воспринимающим жену исключительно утилитарно – как хорошую хозяйку, милую собеседницу, мать своих детей. Смотри, мне ещё далеко до тридцати, а я уже циник. Я уже знаю… Ты не подумай, нет, у нас всё хорошо, это я так, напился просто, я в последние две недели счастливый хожу, довольный жизнью. Милка чудесная, это просто свадьба у Шиловских, я всегда тут пью, а потом несу чёрт-те что. Забей, не обращай внимания… Пойду в туалет схожу, если дойду. Не пей тут без меня.

– Мужчинам стареть тяжелее, чем женщинам, – огорашивает меня Идальго.

– Почему? – не понимаю я. – Болеют больше?

– Нет-нет, просто мы теряем силу, а что мужчина без силы?

Идальго вздыхает и грустно смотрит в окно.

Я измеряю ему давление, проверяю пульс и содержание кислорода в крови, мы идём дальше, до конца коридора. Через 200 метров он выдыхается и садится, тяжело дыша, в заботливо подставленное кресло-качалку. Я опять проверяю его давление и пульс, а потом ещё раз, через пять минут. Убеждаюсь, что всё пришло в норму, и мы продолжаем путь. До следующего отдыха.

Ему 48 лет. Этот худой, некурящий испанец приехал в Америку на год – преподавать в университете – и загремел в больницу с обширным инфарктом. Чудом спасли.

Гены – страшная вещь. Его дед умер от инфаркта в сорок пять, а у отца к пятидесяти было уже два инфаркта, второй смертельный. Идальго не верил в чудеса, но на всякий случай следил за весом, вёл здоровый образ жизни, даже спортом занимался. Но гены, гены… Он очень боится умереть тут, вдали от дома, где люди чужие, зимы холодные, женщины некрасивые, еда не та…