…Вы уверены, что вам это интересно? Ну ладно. Скажите, вот вы когда в Москве… вы откуда? Из Минска? Ну, это не принципиально. Так вот, вы когда собирались сюда, вы своих американских родственников слушали? Ну, тех, которые орали: «Не везите никаких ковров, фотоаппаратов, шуб и прочей дребедени. Везите английский язык; всё время и деньги тратьте на изучение языка!»…Во-во, никто не слушал. Английский если и учили, то через пень-колоду, зато хлама всякого с собой везли – мама дорогая. И весь последний год, вместо того чтобы язык осваивать, отмечались в очередях за пианино и мотоциклами, отоваривались, покупали, продавали, меняли даже. Потом приезжали – а никому это тут не надо. Вот без инглиша – никуда. Многие месяцы сидеть тут и язык учить – вместо того чтобы на работу в это время устраиваться или специальность новую осваивать. А друзья-родственники только ухмыляются: мы вам говорили, вы нас не послушали. Я к чему это? А, да, что не слушали мы их. До сих пор помню, как Серёга орал мне в трубку из своего Анн Арбора: «Вези сюда бабу!» Свободных женщин, уверял, там нет; все либо замужем, либо крокодилицы, да и тех мало. А американки нашего брата имели в виду… Вы улыбаетесь. Проходили? Во-во. Только я ж говорю: никто не слушал. Давай…те? Можно на ты?.. Давай ещё по одной, делать тут всё равно больше нечего.
Милка хорошая девушка была, симпатичная, неглупая, из приличной семьи, но такая вся из себя правильная, аж челюсти сводило. Впрочем, с тех пор мало что изменилось.
В театр с ней сходить или на выставку – милое дело, друзьям не стыдно показать, в постели вроде тоже ничего. Даже лучше, чем ничего. Но в девятнадцать лет этого ж мало. Хочется, чтобы в постели было не «ничего», а искры из глаз, чтобы крышу сносило, чтобы возбуждаться от одного случайного движения, от запаха, от поворота головы. Хочется вдохновения, страсти, Любви с большой буквы. С такими, как Милка, хорошо встречаться лет в 30, когда отгулялся, отплясался, пора и семью заводить, а фейерверки либо в прошлом, либо на стороне. А когда тебе нет ещё двадцати, когда впереди Америка, новая жизнь в новой стране, то мысль о женитьбе на очередной хорошей еврейской девочке, сосватанной родителями, кажется кощунственной. Да что я вам… тебе объясняю, и так ясно. Короче: послушал я Серёгу, посмеялся. Что он несёт? Что я, девушку себе не найду во всей Америке?
Не смеши меня.
А что Милка? Милка, конечно… Милка плакала тогда, говорила, что любит, что не хочет без меня оставаться, а я ей не верил. В Америку она хочет! Своих родственников нет, в Израиль им тащиться неохота, вот и придумала себе «любовь». Ещё, небось, сама себя убедила, что действительно меня любит. Что я, дурак – жениться в девятнадцать лет? Но ей я, конечно, ничего этого не сказал. Наплёл что-то про то, что не готов принимать такие решения на всю жизнь, что мне надо пожить в Америке, подумать, посмотреть. Она, конечно, поняла всё, в аэропорту рыдала так, что мне неловко перед родителями было. Мама её на меня волком смотрела. Как будто я ей должен. И уехал… Ещё по одной?
А ведь он оказался прав. Этот шлимазл всегда оказывается прав, чёрт бы его подрал. Ну да я сейчас не об этом. Поехали бы мы в Нью-Йорк – может, и по-другому бы всё сложилось, а в Мичигане русскоязычных девушек в конце восьмидесятых было не то чтоб очень много; свободных так почти совсем не было. Те, что были… спасибо, не надо. Впрочем, через год я готов был бросаться на любую. Даже на американку… Да не ржи ты, они по большей части действительно нас игнорировали, но пару раз у меня с американками было – так, ерунда, случайные связи, быстрые романы. После этого я твёрдо понял, что аборигенки – не моего поля ягоды. Чужие какие-то, в жизни скучные, в постели серые, в быту странные… Нет, я не обобщаю, может, это мне не повезло. Короче, к концу первого года в США я лез на стенки и готов был уже вызвать к себе по-прежнему по мне тоскующую, если верить маме, Милку. Но тут как раз Райка Шиловская замуж собралась, и мы всей семьёй поехали в Сан-Франциско на свадьбу… Слушай, налей мне ещё, это без достаточного содержания алкоголя в крови не расскажешь.
