Через сорок минут отчим бесперебойно храпел. Перед выходом из квартиры Катя отключила его «Самсунг», выдернула из розетки провод домашнего телефона.
Прошедшая паспортный контроль мать заметно скисла, увидев Катю.
– Почему ты? Где Славик? У меня два неподъемных чемодана. Что такая расхристанная, будто кошки драли?
– Ты можешь выслушать меня, мама?
– Ну? Нет, я не понимаю, почему он не приехал, договаривались же. Что случилось-то? – Откатив чемоданы в сторону от людского потока, мать остановилась, нервно жала на кнопку в телефоне, повторяя вызов за вызовом.
– Мама, он не возьмет трубку. Он подонок, мразь! Он изнасиловал меня.
– Кто? Подонок кто? – Мать, неотрывно глядя в телефон, продолжала жать на кнопку вызова.
– Твой Славик. Он сейчас дрыхнет как убитый, я подсыпала ему в пиво лекарство.
Мать уставилась на нее ненавидящими стеклянными глазами.
– Врешь, сучка, – потом сорвалась на крик, – сука! Ты, сука! Хочешь меня без мужа оставить? Чтобы я стала как эти изголодавшиеся по мужикам клуши? Он не мог! Он любит меня! Поняла? Любит! Ты что с ним сделала, дрянь?! Может, он умирает сейчас, а?! Господи, даже скорую вызвать некому! – С грохотом развернув чемоданы к выходу, мать понеслась к стоянке такси. Катя машинально ринулась за ней и услышала: «Я для нее всё, лучших шмоток для нее не жалела! А она? Сама небось на себя его затащила, ноги раздвинула!»
В лечебном крыле, возле двери с надписью «Кислородный коктейль с 10:00 до 12:00», шли бои местного значения. Любовь Филипповна и здесь выступала на переднем фланге:
– Я вам повторяю, в очереди за Сергеем Никифоровичем именно я! – Она вплотную приблизилась и нависла над сидящей у двери на стуле хрупкой Тамарой Николаевной, бывшим балетмейстером.
Та, глубоко въехав в стул, продолжала возражать:
– Откуда же вы, когда я сижу здесь ровно с десяти часов пяти минут и своими глазами наблюдала, как полчаса назад вы вышли отсюда, утираясь салфеткой, значит, уже напившись?
– Я перед вами отчитываться не собираюсь, напившись или нет. Мне Галина Степановна свою очередь отдала. Пойдите спросите у нее. Она у себя в комнате лежит, ей плохо с сердцем сделалось.
– Немудрено, при таком штурме Измаила, – в диалог вступил Петр Кузьмич, бывший музейный художник-реставратор. – Думаете, вторая порция коктейля превратит вас во врубелевскую Царевну Лебедь?
– За хамство ответите перед руководством! Скажите спасибо, что мне пора идти распеваться, а то бы ответили незамедлительно!
– Вот и шли бы. Ваша пламенная страсть к руководству давно всем известна, – отмахнулся от нее Петр Кузьмич.
– И пойду! Непременно пойду, только коктейль выпью! – Любовь Филипповна перегородила собой дверь.
Проходящая мимо Берта, пронаблюдав сцену до конца, демонстративно похлопала в ладоши и отправилась дальше на выход. Она не сомневалась, за ее публичные хлопки мщение со стороны соседки последует сегодня же, но удержаться от удовольствия она не могла.
Направляясь к своей скамейке, она лишний раз утвердилась в мысли: «Правильно, что я игнорирую эту медицинскую дурь. Мертвому припарки, только срам один. И общественную храповню правильно обхожу стороной». «Храповней» она именовала соседнюю с «кислородной» комнату ароматерапии, где особо слабые пансионеры проваливались в сон в дерматиновых продавленных креслах.
Подстелив взятую на выходе из корпуса газету, Берта устроилась на скамейке. Подумала о благородстве Натальи Марковны, о ее бесконечном терпении к рьяным жалобщикам, требующим назначения неограниченного числа процедур. Что спасает ее, столь впечатлительную и тонкую, от раздражения? Чувство юмора? Возможно, и так. Берта вспомнила одну из шуток доктора и рассмеялась. Самые эксцентричные пансионеры на приемах предпочитали пускать в ход ладони (охлопывали себя с головы до ног, демонстрируя: «здесь, здесь, еще здесь болит, доктор»), Наталья Марковна называла их показы «цыганочкой с выходом».
Берта огляделась по сторонам, заметила, как осел и посерел снег, с облегчением выдохнула: «Уфф, наконец-то кончился чертов високосный февраль. Здравствуй, март». Сквозь лысые кусты хорошо проглядывалась территория интерната, в том числе аллея, идущая от главных ворот. Берте показалось, от ворот отделилась фигура Катерины. «Странно, в будний день, утром, без звонка, с чего бы? Не-ет, не она». Берта неотрывно вглядывалась в приближающуюся фигуру – «Да нет, она». По Катиной походке и общему облику было заметно – что-то стряслось.
– Я здесь, Катиш, – помахала Берта рукой поверх кустов.
Катя пробралась к ней сквозь кусты, села рядом, равнодушно сказала:
– Меня отчим изнасиловал.
Берта оторопела и спросила первое, что пришло в голову:
– Кирилл знает?
Катя отрицательно помотала головой.
– Правильно, ему незачем это знать. Нам не нужна его жалость, нам нужна его любовь! Ни в какую полицию ты, конечно, не пошла?
– А ты бы пошла?
– И я бы не пошла. Пользы никакой, только изведут идиотскими вопросами.
– Я думала зарезать его, Берта. Я и сейчас хочу.
