– Кончились дни, пошли минуты. Устроим шмон, Аркаша?
– Не марайся, Дрозд. Мы приличные люди. А ты, грамотей, ся-ядь, в ногах правды нет. Подвел ты нас. Ох как подвел. Мы думали, ты человек правильный, интеллигентный.
– Я же сказал, через три дня отдам всё с процентами.
– Ну точно, рамсы попутал.
– Нехорошо-о, русист. Сроки вышли, а ты пустой. Точность – вежливость королей, забыл? Забы-ыл. Правильно будет тебя сейчас забрать, родственники пусть за тебя подсуетятся.
Катя, сжав изо всех сил кулачки, ненавидела эти чужие голоса. Она не понимала, почему один из них – Аркаша, другой – Дрозд.
– Родных трогать не смейте, – сказал отец.
– Не пойму я, русист, ты такой наглый или дурачок по жизни? Всё-ё, нет тебе больше доверия. Ксиву бери, и поехали. Разбираться не здесь будем. Я прав, Дрозд?
– Верняк.
– Так продемонстрируй, что я прав.
Раздался грохот упавшего стула и глухой стон.
«Они бьют его!» Катя дернулась в попытке вырваться из материнских рук. Она хотела наброситься на чужаков, закричать что есть мочи: «Не трогайте папу! Мой папа самый лучший! Вы сами дураки!» Но мать сильнее стиснула ее, крепче зажала ей ладонью рот. И Катя подчинилась материнской хватке…
…Когда она думала об отце, обязательно подкатывали слезы. Она чувствовала себя перед ним виноватой. Он так сильно любил ее. Только он умел по утрам в выходные расчесывать ей волосы совсем не больно, а вечерами в который раз читать ее любимую сказку про Зербино-нелюдима. У матери на подобные подвиги никогда не хватало ни желания, ни терпения. А когда в семь лет она заболела корью? То ли ей вообще не делали эту злосчастную прививку, то ли пропустили ревакцинацию перед школой, но заболела она в первом классе тяжело, с температурой под сорок, с яркими галлюцинациями. Видения той болезни она помнила отчетливо, как сейчас. Она словно раздвоилась: одна ее половина наблюдала со стороны, как у нее под кроватью копошатся клубки змей, другая была прикована к постели и, обмирая от страха, смотрела, как со всех сторон на нее надвигаются полчища огромных полых шаров на тонких ножках, тянут к ней нитяные ручки. Она пыталась от них отбиваться, но получалось слабо, почти совсем не получалось. Когда она вынырнула из бреда, открыла глаза, то первым увидела лицо отца. Он сидел на стуле рядом с ней, держал ее за руку и смотрел на нее глазами полными любви и отчаяния. Она чуть дернула рукой, давая знать, что вернулась, лицо его вмиг преобразилось, осветилось счастьем. Еле слышно она прошептала пересохшими губами: «Папа, я живая?» И тогда он заплакал – коротко и беззвучно. И стал целовать ее ладошку со словами: «Живая, Катюха, живая. Будешь жить теперь долго-долго».
А она не отплатила ему действенной любовью. Не успела. Ей казалось, выбеги она тогда из шкафа, набросься на тех уродов, смогла бы его отстоять, отбить. Они бы отступили. Не стали бы драться с девчонкой. Не посмели бы увезти отца на глазах у дочери.
Отложив Бегбедера, она не заметила, как переключилась в мыслях на Кирилла. «Какой он, этот Кирилл? Встречаемся уже три месяца… а я, кажется, совсем его не знаю. Деньги тратит не считая, но на мажора не похож. Такой немногословный, скрытный, по-моему. Не пойму, хорошо это или плохо для мужчины… не знаю… как хочется не обмануться в нем…»
Хлопнула входная дверь. Пришел отчим. «Вот типичная инфузория, – поморщилась Катя, – как мать могла? После отца…» И снова зазвучали в памяти десятилетней давности, обращенные по телефону к приятельнице материнские слова: «Верка, он же Антонио Бандерас! Не веришь? В натуре Бандерас!» – и негодующее лицо бабушки, выглянувшей из своей комнаты, спросившей с ненавистью: «Зачем ты водишь в дом чужого человека? Еще оставляешь его ночевать? Кто дал тебе такое право?» Мать с возмущением выкрикнула ей в ответ: «Прикажете в гроб заживо ложиться? Я, между прочим, молодая здоровая женщина, а дом этот не только ваш. Мы с Катериной в нем тоже прописаны. Я не виновата, что осталась без мужа в тридцать два года! Этот человек будет здесь жить! Я без мужчины не могу!» Со следующего вечера в квартире плотно обосновался Славик.
