– Когда это ты успел? – Катя отложила часть еды со сковородки на тарелку, поставила в микроволновку. – Ты из машины почти не выходишь.
– Да-а, в этом доме никто не пожалеет, в этом доме умеют только эксплуатировать. – Усевшись за стол, он отхлебнул пива из железной банки.
– Тебе же за руль садиться, мать из аэропорта забирать.
– Не учи жить, Катерина, кофейными зернами зажую.
Она поставила перед ним тарелку с разогретой едой и ушла к себе.
Минут через пятнадцать он снова вошел без стука, протянул ей тюбик с обезболивающим средством, присел на диван, задрал майку, приспустил штаны, оголив поясницу. Катя, желая побыстрее от него отделаться, выдавила на ладонь змейку геля, с трудом преодолевая брезгливость, стала втирать сначала между лопаток, потом в покрытую неровными островками волос, с жилистыми валиками по бокам поясницу.
– Сильней втирай, сильней, нервные окончания разогреть нужно как следует.
От него разило пивом, недавним потом и несвежим бельем. «Бандерас покоцаный», – думала Катя, усиливая нажим ладони.
– Помыться тебе не пришло в голову перед тем, как натираться?
– Успе-ею, ближе к ночи. – Голос его прозвучал низко, утробно.
Он вдруг больно схватил ее за запястье, резко развернулся к ней, задышал часто, прерывисто – к ее лицу подкатывали испарения из его рта, – не выпуская ее руки, опрокинул свободной пятерней на диван, в долю секунды оказался на ней, без помощи рук, одними ногами, стянул с себя штаны, рванул с нее колготки.
– Ты что?! Что ты делаешь?!
– Лежать! Рыпаться она будет. Небось давно с этим делом развязала, не отвалится от тебя, вы, сучки, живучие, выносливые, как кошки, вон мать кайфует, орет по ночам, и ты потом просить будешь, а я подумаю, – хрипел он ей в ухо.
Она пыталась вывернуться, выскользнуть из-под его туши, но он оказался слишком тяжел, сильнее впечатал ее тело в диван, перекрыл дыхание. В спину больно врезались диванные пружины, казалось, по груди, животу, ногам прокатывается асфальтовый каток, вот от этого катка отделился массивный рычаг и прожег ее тело насквозь.
– Ё-моё, да ты целка! Ну ты даешь, Катька! – Он сделал в ней еще несколько напряженных толчков, лицо его обезобразилось судорогой, тело волнообразно содрогнулось, уткнувшись носом ей в ухо, он выдохнул длинно, жалобно, как проколотая шина, обмяк на ней. – Эй, ты живая там? – Опершись на руки, он приподнялся. – Не ожидал я, конечно, такого разворота. Маман жаловаться будешь? Думаешь, поверит? Не надейся. Я отрекусь, все буду отрицать, скажу, у тебя новая шиза, в дурку моментом пристрою. Так что лучше тебе со мной не ссориться, не раздувать внутрисемейный конфликт. Давай, в душ поторапливайся, залетишь, не хватало. У меня сперма, ух, пробивная. – Он скатился с нее к стене.
Она схватила оказавшийся в ногах плед, завернулась в него, спотыкаясь, побежала в ванную. Сорвала там майку, ошметки колготок, бросила на пол. Встала под душ. Стыда не было, были омерзение и злоба. Ощущение, что она рассыпается на мелкие чести. Дрожали все внутренности, только ритм дрожания у каждого органа был отдельный. Ей мерещилось, что от нее отламываются мелкие острые осколки, утекают с водой в темную металлическую воронку. Она стала тереть тело ладонями – сильнее, сильнее – чтобы почувствовать себя всю – живой, целой. «Нет, нет, нет, эта грязная тупая бытовуха случилась не со мной», – шептала она.
Раздался стук в дверь:
– Чего застряла там? Смотри, лишнюю дырку на себе не протри. – Он нервно гоготнул. – Вылезай, мне тоже помыться надо.
«Зарезать его ножом для разделки мяса, – она яростно растиралась полотенцем, мыслям было тесно, как крови в висках, – дотерпеть до ночи, пока уснет, и убить. А-а-а, – опомнилась она, – не получится, не успею, сегодня ночью мать прилетает из Милана. Нужно его опередить, встретить ее в аэропорту, всё рассказать. Пусть катится отсюда, мразь. Любым способом его опередить. Опоить чем-нибудь, чтобы не смог сесть за руль. Что делать, что же делать? – Тут она вспомнила про «корректор настроения». – Вдруг… на мое счастье?»
На двух полках в двери холодильника у них хранились разные лекарства. Ни мать, ни сама Катя при уборке холодильника почему-то не трогали этих полок, там можно было обнаружить таблетки, оставшиеся еще от бабушки. Пока отчим мылся, она судорожно рылась в двери холодильника. «Где же? Где? Где эта дрянь?» Она нашла пузырек с остатками капсул неулептила. Срок годности, выбитый на крышке, истек, но иных вариантов не было, снотворным у них никто не пользовался. «Пусть мне повезет, пусть в банке осталось хоть немного пива». Она знала повадки отчима – если осталось хоть сколько-то, он высосет всё. Вслушиваясь в звуки льющейся в ванной воды, она вскрыла над чашкой шесть желатиновых капсул, ссыпала порошок в банку, зажав отверстие большим пальцем, несколько раз встряхнула содержимое, подождала, пока опустится пена, поставила банку на место, торопливо смахнула со стола остатки белой пыли.
