— Сеня не разучился, — признал Стас, — а вот у Ахмара, за всю его пятидесятилетнюю жизнь, восемь ходок на зону. У него всё тело в наколках и ему, прямо скажу, на**ть на то, чем мы можем ему угрожать. Человек переживший Кресты, Матросскую тишину, Магадан и Владимирский централ, уверяю вас, ментов боятся не станет. А вот если он своих заложит, его всё равно посадят и на зоне ему свои же урки такое устроят… Он это отлично знает и на сотрудничество с нами не пойдёт. Да и Масок он явно боится больше, чем полицию.
Стас развёл руками.
— Какими бы страшными мы не пытались казаться преступникам, они отлично знают, что пытать мы их не будем. А если некоторые полицейские и решаться, что вряд ли, то в тюрьме срок мотать, простите, шестерой опущенной всяко хуже.
— Мать его, как таких только на работу берут! — с досадой покачал головой генерал.
— Он обычный фасовщик и грузчик. Зарплата такая, что не каждый трудовой иммигрант согласится, вот и берут всех желающих.
— Понятно, — прокашлялся генерал. — Хоть какая-то польза от этого Ахмара есть?
— А как же. Показал Сени место, где они тайный склад для своей контрабанды оборудовали. Ну, точнее, это что-то вроде перевалочного пункта. Сеня сказал, что там есть примитивные удобства для жизни и это место вполне может подходить для временного убежища, когда необходимо затаится.
Стас подумал и добавил.
— Это тоже можно использовать, чтобы заставить Маски нервничать, но позже. Сначала — план с Бельским.
Антон Спиридонович, в который раз, протяжно вздохнул и покачал головой.
— Действуй, Стас, только смотри не перемудри.
— Ни в коем случае, — чуть улыбнулся Корнилов.
ВЕРОНИКА ЛАЗОВСКАЯ
Понедельник, 23 марта.
Я давно не чувствовала себя так неуютно и неуверенно. Нет, я не испытывала страх или что-то подобное; скорее, это был какой-то душевный дискомфорт, смешивающийся с навязчивым чувством опасливости.
Да, я понимала, что, вроде бы мне нечего опасаться: мы с Леркой в доме Мариана Мирбаха, который, с шокирующей неожиданностью, оказался другом моего дяди Сигизмунда.
Его охрана без труда прогнала, преследующих нас бандитов, а солидная часть охранников, переодевшись из униформы в гражданскую одежду, поспешила на помощь людям моего дяди.
Да, вроде бы Мирбах всеми своими поступками продемонстрировал, что дядя Сигизмунд не зря решил обратиться к нему за помощью.
Но меня сильно смущали и нервировали два других аспекта: дом Мариана Мирбаха и он сам.
Дорогущий, обставленный, с сочетанием хайтека и холодного классицизма, интерьер дома, помимо очевидного чувства стиля, содержал в себе и нечто иное.
По своей форме, это было нечто похожее на тончайший легкий аромат, лишенный любого вкуса.
Его нельзя ощутить с помощью обаяния, зато вполне можно чувствовать, как я сейчас — кожей, осязанием и… внутри собственного сознания.
Невидимая, зыбкая и невесомая субстанция, как будто вилась вокруг меня и кончиками ледяных иголок, с извращенной лаской, вкрадчиво царапало кожу.
Чем дольше мы с Лерой были в доме Мирбаха, тем отчетливее я ощущала крепнущую тяжесть в области солнечного сплетения. Вместе с этим мне казалось, будто какая-то осязаемая сила изнутри, сжимает и отпускает мои легкие, а в области живота распространяется неприятное тянущее чувство.
Этот сонм гадких ощущений постепенно становился сильнее и отчетливее.
Я не могла понять, что со мной происходит, но твёрдо знала — эти чувства вызывает дом Мирбаха.
Что примечательно, не сам Мариан, а именно его дом.
Впрочем, лично владелец особняка вызывал у меня опасение по другому поводу.
Его взгляд, то как он смотрел на меня. Мне было уже достаточно лет, чтобы я отличала такие взгляды от обычных, и светло-зеленые глаза Мариана смотрели с изучающим, откровенно оценивающим интересом.
Он как будто примерялся — попробовать или нет?
Ни Стас, ни Сеня, ни Коля никогда себе не позволяли так на меня смотреть — как на деликатес, который лежит в доступности, но который запрещено пробовать.
Но разве людей не манит прежде всего то, что как раз-таки запрещено? Разве то, что находиться под строжайшим запретом не будоражит воображение сладостным предвкушением?..
Иными словами, во взгляде и поведении Мариана я отчетливо видела черты человека, который отчаянно борется с навязчивым искушением.
То, что друг дяди Сигизмунда редкий, ненасытный и похотливый сластолюбец, с наклонностями извращенца я поняла, по его воспоминаниям.
Едва он приблизился к нам с Леркой, как у меня перед глазами пронеслись несколько последних месяцев из его жизни. А жизнь Мирбаха, судя по воспоминаниям, состояла из его фармацевтического бизнеса и беспорядочного секса. Это были две фазы его жизни, которые чередовались друг с другом.
Зная всё это, я прекрасно понимала: единственное, что удерживает Мариана от того, чтобы поддаться искушению — это моя фамилия.
А точнее тот факт, что у нас с дядей Сигизмундом одна фамилия и я его прямая родственница.
Сидящая в соседнем кресле Лерка вынула из ушей наушники и, наклонившись вперёд, тихо спросила:
