– Что вы сказали? – спросил Владимир Григорьевич. Лже-Шелавев вскинул голову, его глаза сверкнули:
– Это. Мой. Брат, – чеканя каждое слово, произнёс лже-Шелаев, а затем – Надежда и Владимир Григорьевич едва успели подхватить его – мужчина упал в обморок.
Маргарита Львовна принесла нашатырь. Шелаева-Сидорчука привели в чувство. Придя в себя, мужчина… зарыдал.
Надежда и Маргарита Львовна переглянулись – должно быть, психиатр тоже была не в восторге от идеи выбить ломом двери, за которыми таилось что-то, от чего мужчина пытался отгородиться.
– Зачем вы это сделали? – всхлипывал Сидорчук. – Зачем заставили вспомнить то, что я так старался забыть? Я сумел найти себе Старьевщицу, не важно, реальную или нет. Я избавился от этих воспоминаний, а вы…
– Простите, – сказал Владимир Григорьевич абсолютно искренне. – Это только моя вина. Но накануне на госпиталь напали и требовали выдать
А Надежде хотелось знать, от какого ужаса так пытался сбежать этот человек. Но она, конечно, не стала об этом говорить.
– Хорошо. – Мужчина всхлипнул, вытер глаза кулаком и даже чуть приосанился. – Наверно… наверно, нельзя всю жизнь бегать от своего прошлого. Но то, что я сделал… это ужасно, и я не знаю, как с этим жить.
– Мы поможем вам, – заверила Маргарита Львовна. – Обещаю, мы вам поможем.
– Боюсь, мне никто не поможет, – отмахнулся Сидорчук. – Наша фамилия слишком тривиальна, чтобы быть известной. Мой дед и тёзка, Павел Петрович, работал на НКВД[110], потом на КГБ[111]. Он разрабатывал яды на основе природных образцов, таких как тетрадотоксин[112]. Он старался вывести формулу, при которой факт отравления было бы невозможно обнаружить. Эта работа ведется всеми разведками мира, так что ничего уникального.
Отец тоже был гениальным биохимиком и, конечно, тоже работал на ту же структуру. Правда, его разработки лежали в другой сфере – он искал «сыворотку правды», препарат, блокирующий способность врать. Насколько я знаю, разработать такой препарат не удалось никому, но если кто-то был к этому близок, так это мой отец, Петр Павлович Сидорчук. Не знаю, что именно на него повлияло, но работа сделала его законченным пацифистом.
Отец умер в тысяча девятьсот девяносто первом году, через пятнадцать минут после того, как узнал о самоубийстве Крючкова[113], – сердце. Брату было пятнадцать, мне – четыре. Мы оба были прилежными учениками, золотыми медалистами, оба с отличием окончили университет – брат стал химиком, я – микробиологом. Но перед этим у нашей семьи был очень сложный период. Мы потеряли отца, а с ним – благополучие и безопасность. Союз развалился, наша семья осталась на Украине. Наступили «лихие девяностые» – в России было плохо, а на Украине – ещё хуже. Нас спас Пётр. Не знаю, с кем он тогда связался, но деньги вновь появились и по тем временам – очень солидные. Мы с мамой даже не заметили, что что-то изменилось в жизни.
Потом я узнал, что Петр разрабатывал наркотики для мусульманских фундаменталистов, поставлявших их в Европу. Он водился с людьми Масхадова[114], с афганцами, потом – с албанскими косоварами[115]. На этом он сколотил себе состояние, и в начале нулевых стал долларовым миллионером. Брат погиб в феврале две тысячи шестнадцатого в загадочной автокатастрофе – может быть, его убрали. Но к тому моменту он успел познакомить меня с Коэном.
Мистер Коэн был представителем компании Metabiota. По его словам, компания занималась разработкой новых методов лечения болезней, в частности – предотвращением пандемий и эпидемий. Брат охарактеризовал меня как микробиолога от Бога – скажу без ложной скромности, это так и есть. К моменту нашего знакомства у меня в семье был кризис – жена пилила меня за то, что я сижу на шее у брата, и я готов был взяться за любую работу, лишь бы получить независимость. Мои услуги оплачивались очень хорошо, настолько хорошо, что я не особо задумывался над тем, что я делаю и зачем это нужно.
А занимался я разработкой вирусов. Коэн объяснил мне, что для тестирования препаратов нужны вирусы, которых пока ещё нет в природе, но которые могут появиться. Меня устроило это объяснение. Возможно, я просто не хотел знать правду. Я штамповал вирусы, передавал разработки Коэну и получал очень хорошие премиальные. В семье наступил лад. Мы купили дом в Конче-Заспе, элитнейшем коттеджном посёлке Украины. Жена и дочь мотались по заграницам – я с ними почти не ездил, много было работы.
На меня никак не повлиял ни Майдан, ни начало АТО… точнее, АТО повлияло. Однажды Коэн стал настаивать на том, чтобы я лично контролировал протекание болезни у добровольцев, дабы вносить корректировки в геном новых микроорганизмов. Тогда я заметил, что «добровольцы» не совсем добровольцы, а иногда – совсем не. Вирусы прививали людям измождённым, избитым, со следами пыток…