«Здравствуй, родная! У меня всё хорошо, насколько может быть хорошо на войне. Жив-здоров, от ранений защищает броня моего танка – мы с ребятами дали ему прозвище „Зубастый Ёж“ – я, кажется, уже писал тебе об этом. Почему зубастый ёж? Да мы как-то встретились с нацистской бандой на польских танках. Поляки бандеровцам всучили своё старье – наши же Т-72, но кое-как модернизированные. Старые опознавательные знаки стёрли, а название части, или фиг его поймёшь, что это, на бортах осталось – „walczące psy“, боевые собаки, или как-то так. Пёсики оказались так себе, мы хоть и забрались, по нашему русскому раззвездяйству, прямо в капкан, но, когда эти пять собак на нас со всех сторон навалились, не посрамили славы дедов. Всех пятерых отправили к их польскому дьяволу, вместе с их бандеровскими экипажами. Они по нам тоже отработали, но спасла активная броня.
А потом, как мы из боя вышли и машинку нашу техслужба на ремонт поставила, мы с ребятами покумекали. Кузьма сказал – чего это у бандеровцев танки поименованы, а наш красавчик безымянным ходит. Стали думать и гадать, как нам танчик свой назвать. Потом приехал комбат, привез по медали каждому и, когда цеплял, скаламбурил – мол, укры на ваш танк напали, как псы на ёжика, да ёжик зубастым оказался. Так и окрестили.
Ты, если что, не переживай, давно это было, в апреле ещё. Сейчас поспокойней стало. Ну, то есть как спокойнее – мы теперь просто так не суёмся в пекло, сначала бандер арта проутюжит, а потом уже и наши вперед идут.
Ты пишешь, чтобы я больше рассказывал тебе о войне, а мне не хочется. И так эта война из каждой прорехи торчит. Я лучше тебе про природу напишу. Какая всё-таки тут природа! Я думал, ну, степь и степь, а поди ж ты. Да, ровно, однообразно, но не голо – кругом кустарники, акации, перелески то там, то сям. Выскочишь на загривок холма – тут всё холмистое, будто какой-то шторм вздыбил огромные водяные валы, а потом они застыли, словно замерли – а там берёзоньки растут – родные, русские. Помнишь берёзу за нашей школой, где я тебе записки оставлял? Мы там еще поцеловались первый раз, ну, то есть я хотел тебя в щёчку чмокнуть, а ты так повернулась, не знаю, нарочно ли или нечаянно, вот и получилось. А потом ты меня рюкзаком за это двинула. Я часто об этом вспоминаю. Как я тебе рюкзак до дома носил, как спёр на Восьмое марта тюльпаны на рынке – стыдно до сих пор, как с Ванькой старшеклассником дрался, когда он к тебе клинья подбивать стал. Ух, и отделал он меня, зато потом больше к тебе не лез и другим заказал.
Ты меня ещё ёжиком звала, за мою прическу – а я её не специально такой делал, у меня вихор справа, вот и торчит всё в разные стороны. А теперь у меня танк ёжиком зовут. Такая вот оказия.
Ну вот, начал за природу, а опять всё о тебе. Ты уж прости, родная, сильно я по тебе скучаю. С той же природой – как что красивое увижу, думаю – надо Наде показать. Не могу по-другому. Так вот, о природе. Степь она, конечно, степь, но и лесов здесь немало, особенно над Донцом. Мы сейчас стоим в заповедном месте, местные называют его Шервудским лесом. Там такие сосны – закачаешься. Со стороны Святогорска берег крутой, река понизу течёт, поток мутный, как будто клубы дыма; по сторонам сосны, корнями нависшие над глинистым обрывом, а перед тобой она – великая степь. Столбы дыма над ней подымаются, то здесь, то там прогары, техника разбитая – как маленькие спичечные коробки, которые мы на пустыре палили, за бойлером. Вроде, вот она, современность, а всё равно – кажется, будто в прошлое попал. И не укропы там, а монголы или хазары неразумные, которым надо отмстить. Но мы сёла и нивы за буйный набег не обрекаем мечам и пожарам – бьём точно, больно и сильно.
Я в окрестности Святогорска буквально влюбился – не так, как в тебя, конечно, но тоже сильно. Слушаю Цоя, „Сосны на морском берегу“, и представляю, что степь – это море, только вместо воды в ней трава. Особенно люблю я эту степь на закате – это что-то фантастическое. Небо высокое и всё полосами идёт: на горизонте словно золотом полито, потом – алый, выше багрянец, чем выше, тем гуще; в какой-то момент он смешивается с глубокой тёмной синевой, по которой уже зажигаются звёзды – тусклые у края, яркие, как бриллианты, в вышине.
Какие здесь ночи! Небо не тёмное, а словно из бархата сотканное; звёзды яркие, я такие яркие звёзды только в Сибири видал. Земля чёрная, как сама тьма, и по ней свои звёзды – золотые, там, где посёлки, тускло-желтые, если введено затемнение, хотя укры затемнением почти не пользуются, у них только колонны без света ходят, а посёлки электричество жгут по свободе – знают, паразиты, что по мирняку мы не бьем. Как будто правда на морском берегу – звёзды сверху, звёзды внизу…
И рассветы здесь тоже особенные – бирюзовые, трепетные, свежие… всё, конечно, гарью и порохом пропахло, но даже этот въевшийся буквально в поры смрад не может перебить запах утра над Донцом…
Из плохого – ужасная бедность. По сравнению даже с российской глубинкой, люди живут, как в средневековье. Покосившиеся заборы, дощаные туалеты из серых досок… мрак. Канонических белых мазанок под соломенной крышей мы здесь, правда, не встречали ни одной, в основном, домики времен расцвета застоя, очень запущенные.
Инфраструктура вся с советских времен – от котелен и трансформаторов до магазинов и ларьков. Промзоны выглядят так, будто на них уже лет пятнадцать воюют, одни руины. Дороги разбитые по самое не могу – я даже думаю, что те, кто ругает российские дороги, – не путают ли они их с украинскими? Мосты такие, что у нас после наводнения на Кубани и то лучше выглядят. И люди…
И люди – одетые как попало, серые ватники, выцветшие турецкие свитера, страшные спортивные костюмы. Все тощие, особенно дети. И взгляды – затравленные, испуганные, недоверчивые. Хотя при общении оттаивают, даже улыбаться начинают. Женщины плачут, по поводу и без. В целом, кажется, что страна живёт в постоянном трауре.
Такой контраст между прекрасной природой и несчастными людьми!
Встречают нас хорошо. Постоянно пытаются накормить чем-то, хотя сами живут небогато – сельмаги закрыты, и видно, что давно, да и в городах в магазинах шаром покати. Города „радуют“ контрастами – современные торговые центры с бутиками посреди депрессивных районов пятиэтажных хрущоб, последний раз ремонтировавшихся еще до моего рождения. В общем, если мне кто-то ещё скажет, что наш Саратов – это захолустье, я ему в глаз дам. Захолустье – это здесь. А людей жаль. Все говорят по-русски. Каких-то упоротых нациков я лично не заметил. И, повторю, встречают нас хорошо, от души. Мы сейчас стоим под Святогорском, в небольшом посёлке – хозяева нам на четверых нажарили огромную сковороду картошки с грибами, просто объедение.
Вместо Макса нам прислали нового наводчика, совсем молодого паренька, зовут Димой. Живчик такой, но дело знает. Так что из старичков нас с Кузьмой двое осталось. Макс уже отписался, говорит, что врачи обещают барабанные перепонки срастить. Ну, дай-то бог.
Сейчас мы вроде как отдыхаем, начальство держит наш полк в резерве. Где будет горячо, туда и пойдём, но, повторюсь, ты не переживай – мы по готовенькому идём, да и не так страшен чёрт, как его малюют. „Рапиры“ бандеровцев нам первое время досаждали, но их последнее время не видать, намотали, похоже, на траки. А ПТУР у них фигня – те самые хвалёные „Джавеллины“ на практике оказались пшиком.
Иконку твою храню на груди – во-первых, к сердцу ближе, во-вторых, у Кузьмы тут и так целый иконостас. Он считает, что Пророк Илья – покровитель танкистов, мол, тоже на колеснице ездил, а я говорю, что нет, он за десантников отвечает. Кто из нас прав – одному Богу известно.
Опять письмо какое-то спутанное получилось. Ты уж прости, никогда не умел писать письма. Кажется, мы просто разучились это делать – всегда проще позвонить, написать в соцсеть, в „Ватсап“ или „Телеграм“. Оказывается, не всегда это возможно. Но только на войне это понимаешь.
Буду заканчивать. Будет свободная минутка, напишу ещё, а пока – привет тебе из Шервудского леса. Люблю тебя, очень тебя люблю. Твой Сашка, увы, не Пушкин».
