Пока длилось чтение письма, темнота, в которой она пребывала, наполнилась образами. Они скользили среди мглы, как тени: танк, какие-то люди, дома, здания. На мгновение, в прореху мглы она увидела «берег» Шервудского леса и вечернюю степь, где посёлки и городки зажигали свои звездочки электрического освещения. Эти места ей были хорошо знакомы – до войны она часто отдыхала в тех краях. Когда девушка, читавшая письмо, умолкла, она в первый раз задумалась о себе. Кто она? У людей вокруг неё, у тех, кто существовал за пределами тьмы, были имена: Владимир Григорьевич, Сергей Нисонович, Лилия Николаевна, Слава, Зоя…
У неё тоже есть имя? Кто она?
Она вспомнила музыку – вспомнила «Лунную сонату» и «Полёт валькирий», вспомнила свою кантату, слишком короткую для всего, что она хотела бы в неё вложить. Вновь тьму напомнили образы – планка из красного дерева с надписью Steinway, длинный ряд белых клавиш, на которых играет яркий солнечный свет; откинутая крышка рояля, в таинственных глубинах которого – загадочное переплетение струн; нотный стан, рука с тонкими пальцами, перелистывающая страницы нот, карандаш, которым она аккуратно вписывает значки нот в ряд – буквы, которые невозможно прочитать, буквы, из которых рождается музыка. Она видела ноты, но не читала их, как другие: до, ре, ми… она сразу слышала мелодию. Наверно, как и другие одержимые музыкой.
Музыка была её жизнью. Её вдох – диез и выдох – бемоль. Музыки ей очень не хватало сейчас, но мгла, в которой она пребывала, была нема и безмолвна. Лишь из-за её пределов приходили звуки, но только один раз она услышала настоящую музыку.
– Вот так, – сказал голос, читавший ей письмо солдата. – Парень не успел отправить своё письмо, его танк под Соледаром вышел на позиции нацистской артиллерии. Те стали бить прямой наводкой, пока «Зубастый Ёж», истративший до этого почти весь боекомплект, крушил гусеницами орудия и транспортно-заряжающие машины. Стапятидесятидвухмиллиметровая гаубица на прямой наводке – это кошмар, но «Ёж» почти уцелел и приполз в расположение части, как говорится, на честном слове и на одном крыле.
Ребята сильно обгорели, но бывали у нас случаи и похуже. Автору письма к тому же осколком раздробило грудную клетку, рёбра пробили лёгкое. Когда его везли в операционную, я нашла это письмо в его куртке – без конверта, просто сложенный вчетверо лист бумаги. Я вообще-то не особо верю в эту мистику, но тут меня проняло. Я решила, что, если операция пройдет успешно, я обязательно прочту это письмо…
Тишина. И темнота. Молчание, наверно, длилось очень недолго, но для неё прошла целая вечность в мире, где не было ничего, кроме тьмы…
– Операция прошла успешно, хотя угроза жизни Саши ещё сохраняется. Может, это и глупо… конечно, глупо! Это не какие-то письма, это воля Божья и золотые руки наших врачей спасли ему жизнь. Но я дала слово, хотя никаких свидетелей этого не было. В любом случае, если дал слово, его надо исполнять.
Говорят, ты скоро придёшь в себя. Тебя уже начали выводить из комы. Мы все будем рядом с тобой. А пока ты еще спишь, я решила, что почитать тебе это письмо – хорошая идея. Надеюсь, я тебя не разочаровала?
Внезапно, ей захотелось ответить, захотелось сказать этой неизвестной женщине – нет, ничуточки. Чужое письмо стало для неё крохотной звёздочкой на горизонте, а затем ей показалось, что это не звезда, а отсвет далёкого маяка, указывающий для неё курс к родным берегам.
– Мы тебя все здесь любим, – продолжила медсестра, – и все очень печальны от того, что с тобой произошло. Я надеюсь, что… я надеюсь, когда ты придёшь в себя, ты найдёшь в себе силы справиться с…
И вновь тишина. Внезапно,
Она не знала, что происходит за пределами её собственной тьмы, и это её пугало. Она потянулась к голосу, устремилась к нему, как судно на свет далёкого маяка. Показалось ли ей или тьма действительно стала чуть светлее?
– Всё это чертовски несправедливо. – Боже, как она обрадовалась тому, что голос не пропал, не растворился во мгле, а пробился к ней сквозь эту мглу. – Почему ты? Я тоже была у тебя на концерте. Это было так прекрасно! Почему ты? Бандеровцы только против таких воевать и умеют. Они как будто стремятся уничтожить всё прекрасное, потому что сами уроды. В Москве убили Дашу Дугину, умнейшую, прекрасную Дашу, царство ей небесное… конечно, воевать в тылу и против женщин безопаснее…
Наверно, любая война – прежде всего, чудовищная несправедливость. Мы знаем тех, кто вернулся с войны и стал великим, таких, как Ремарк или Хемингуэй, но сколько ремарков и хемингуэев так и осталось в безымянных могилах? Кто знает, каким был бы наш мир, не оборви война их жизнь?