В более спокойном и куда лучше оснащённом тыловом госпитале за такое взялся бы не каждый врач. А ее Володя и его напарник, пожилой Сергей Нисонович взялись – и сделали. Потом им даже звонили несколько раз – из медицинского отдела штаба армии, из Главного военно-медицинского управления Генерального штаба, из Склифосовского… никто не верил, что такое возможно. Врачи из столицы называли это чудом. С тех пор прошло больше месяца; однажды Сергей Нисонович сообщил, что «тот парень, по которому каток прошёл», проходит реабилитацию для восстановления опорно-двигательной функции. В переводе с военно-медицинского на русский это означало, что мужчина будет ходить.
Надежда вспомнила, что потом, во время затишья на фронте, Владимир Григорьевич ездил в качестве эксперта на ферму-концлагерь. Разминируя территорию, саперы союзных сил обнаружили в силосных ямах человеческие останки – тела убитых и замученных. Была собрана комиссия, Владимира Григорьевича пригласили в качестве медэксперта… вернее, попросили прислать кого-то из госпиталя, но муж Надежды вызвался ехать сам. Почему?
Надежда поняла это сразу. Владимир Григорьевич никогда не рассказывал о том, что видел там, на ферме. Рассказал Гришка:
– Мужчин немного, в основном женщины и несколько детей. Женщин насиловали. Людям живьем выкалывали глаза, отрезали носы, уши, губы, кусачками откусывали пальцы. Их кололи, резали, рубили, жгли… всех, включая детей. С них снимали скальп, отрывали куски кожи, женщинам отрезали грудь… фашисты…
Из силосных ям было извлечено пятьдесят девять трупов – втрое больше, чем удалось освободить живыми…
Раненый парнишка, которому вкололи сильное обезболивающее, которое всё равно не гасило боль полностью, так что Надежда свободной рукой постоянно поглаживала его по коротко стриженным волосам, когда он постанывал, успокоился и даже вроде бы задремал, навалившись Надежде на плечо. Надежда старалась сидеть тихо и даже дышала осторожно, чтобы случайным движением не потревожить раненого. Она боялась задремать сама, ведь, засыпая, человек вздрагивает, и это могло побеспокоить раненую руку паренька.
Затем пришёл Сергей Нисонович; его загорелая лысина блестела от пота, на щеке у маски и на самой маске виднелась полоса свежей крови.
– Так, что тут у нас? – спросил он, присаживаясь на корточки перед пареньком, чтобы осмотреть его открытую для обзора рану. – Ну что же, плохо, но могло быть намного хуже. Здесь перехватим, здесь подлатаем – будет ещё в теннис играть…
– Я не умею, – сквозь дрёму пробормотал паренёк.
– Так есть повод научиться, – ответил доктор. – Ну, герой, поковыляли, что ли, в операционную. Сам дойдёшь, с моей помощью, или позвать санитаров с носилками?
– Дойду, – ответил парнишка, просыпаясь, и пожаловался: – Я руку не чувствую. Вы мне её ампутируете?
– Ты, дружок, невнимательно слушал, – усмехнулся Сергей Нисонович. – Я тебе говорил, что хочу видеть тебя на кортах Уимблдона, а одноруких туда не пускают. Будем спасать твою лапку, не боись, герой… Надежда Витальевна, сейчас парень об меня обопрётся – и аккуратно встаем, без лишних движений, идёт?
Надежда не первый раз бывала в таких ситуациях; она часто помогала в госпитале, а многие раненые требуют крайне бережного отношения, особенно в тех случаях, когда речь идёт о почти оторванных конечностях, о ранениях в брюшину… Ранения в живот во время Великой Отечественной войны приводили к смерти в четырёх случаях из пяти, да и сегодня представляют собой немалую угрозу, но в госпитале Владимира Григорьевича умели справляться и с этим, и на передке все уже знали – главное дожить до эвакогоспиталя, а там уж тебя соберут по кусочкам, даже если у тебя все кишки наружу.
Они довели, почти дотащили паренька до операционной, которая, конечно, мало напоминала то, что показывают в фильмах. Даже освещение здесь было устроено с помощью селфи-ламп на штативах, а обогрев (который зимой был просто жизненно необходим, а иногда требовался и в самую жесткую жару) обеспечивали инфракрасные лампы. И все-таки, несмотря на тесноту и кажущийся беспорядок, несмотря на змеящиеся по полу провода и кислородные баллоны, возвышающиеся у операционного стола, эта операционная, как и две другие, спасла немало жизней. Даже не просто немало – очень и очень много.
– Мне остаться? – спросила Надежда, когда они с помощью двух сестричек уложили бойца на стол. – У вас сестрички уже с ног падают, может, я помогу?
– Что вы, Надежда Витальевна, – защебетали Соня и Слава, ассистировавшие Сергею Нисоновичу, – мы еще очень даже в норме!
– В сортировке больше никого? – уточнил Сергей Нисонович. Надежда отрицательно покачала головой, хотя в сортировочной оставалось ещё несколько легкораненых. – Тогда побудьте здесь. Девочки хорошо поработали, но, хоть и бодрятся, вымотаны до крайности. А что будет завтра – одному богу известно…