Но как играть без рук? Да, ей чудом спасли три пальца, но то, что получилось в итоге… Марии было стыдно за свои мысли; она понимала – Сергей Нисонович и грозный Владимир Григорьевич, которого она еще не видела, сотворили для неё настоящее чудо. Она сможет держать ложку, работать на компьютере или смартфоне, сможет даже писать… и, наверняка, сможет нажать на курок, если найдёт пистолет и направит себе в висок. Эти пальцы не годятся для фортепиано. Для той игры, которая у неё когда-то была, нужно очень точное регулирование силы и скорости нажатия. Её пальцы (она называла их «Пальцы Франкенштейна») были буквально собраны из уцелевших после взрыва мины кусков ткани, костей, обрывков сосудов и нервов. Такая операция была очень сложной – это был уровень института имени Склифосовского, но никак не полевого госпиталя, но…
У них это получилось. И всё-таки результат Марию не радовал, скорее, наоборот. Для неё это чудо хирургии на грани биоинженерии было абсолютно бесполезно. Пальцы Франкенштейна не подходят для фортепиано, особенно если учесть, что их всего три.
Как у курицы. Это сравнение её немного развеселило, если можно так сказать. В депрессии существует своё мрачное веселье – совсем невеселое, если можно так выразиться. Сухое, даже жестокое.
Персонал госпиталя оказался на удивление тактичен. Марии не выказывали излишнего внимания, вокруг неё не носились и не пытались её утешить любой ценой, хотя девушка видела – ей сочувствуют все, от Сергея Нисоновича (и, вероятно, его грозного шефа) до последнего санитара. Одна из медсестёр, Слава, вообще постоянно плакала при виде Марии, хотя и старалась ей этого не показывать.
Гиперопеки не было, но не было и равнодушия. Марии пытались помочь мягко и тактично. Первой, конечно, этим занялась Маргарита Львовна. В первый же день она пришла к Марии, присела рядом с её койкой на табурет и сказала, после того как поздоровалась и представилась:
– Знаешь, Маша…
– Мария, – поправила её девушка. – Не люблю, когда меня называют Машей.
– Хорошо, – кивнула Маргарита Львовна. – Мне тоже сокращение моего имени не нравится, ни Рита, ни Марго. Мой муж зовёт меня Мэри, хотя это не совсем верно.
– Что вы хотели сказать? – сухо спросила Мария.
– Я, как я уже сказала, психиатр, – продолжила Маргарита Львовна. – Не психотерапевт, даже не психолог. Меня учили тому, какие препараты надо назначать при тех или иных расстройствах. Курс психотерапии у нас тоже был, конечно, но очень поверхностный. А здесь мне надо постоянно… – она замялась.
– Постоянно утешать таких, как я? – спросила Мария. Маргарита Львовна кивнула, но сказала по-другому:
– А ты разве нуждаешься в утешении?
– И в чём же я, по-вашему, нуждаюсь? – спросила Мария.
– Скорее, в поддержке, – ответила Маргарита Львовна. – Тебе нужно на что-то опереться…
– Чтобы опираться, нужны руки, – попыталась улыбнуться Мария. – А у меня, как видите, они не совсем есть.
– Тебе кажется, что ты летишь в пропасть, – сказала Маргарита Львовна.
– Кажется? – удивилась Мария. – А разве это не так?
Она была готова услышать заверения в том, что это вовсе не так. Что её проблема, её трагедия и катастрофа, на самом деле, не так и серьезна, как ей кажется. Что она себя накручивает…
Люди такие. Большинство из них не умеет сочувствовать. Когда мать Марии умерла от онкологии, ох и наслушалась она неискренних утешений! Она была готова слушать их вновь. «Конечно, у тебя нет рук, но ты же жива…» Нет, у неё не просто «нет рук» – в её руках, в лёгких и точных движениях её пальцев была сконцентрирована её жизнь. Она разом потеряла буквально всё. Не славу, не известность – возможность заниматься делом всей своей жизни…
– В какой-то мере, так и есть, – сказала Маргарита Львовна. – Незачем врать себе и другим – мина не только повредила твои руки, она полностью разорвала всю твою жизнь.
– А я думала, вы пришли меня утешать, – тем не менее, Мария не чувствовала раздражение. Как ни странно, ей нравилась прямота Маргариты Львовны.
– Врач нужен для того, чтобы поставить диагноз и назначить лечение, – ответила Маргарита Львовна, – но все медики с опытом знают, что даже самое правильное лечение не будет эффективно, если организм пациента не будет бороться. Что толку применять стандартные методики? Твой случай – нестандартный. Это не значит, что он уникален – я сталкивалась с таким и раньше. Но это как раз тот случай, когда невозможно вывести какой-то универсальный, стопроцентно действующий рецепт.
– Как интересно, – сказала Мария. – Если я вас правильно поняла, у меня вообще нет никаких шансов жить дальше? Не существовать, тут, вроде бы, проблем нет, а жить. Быть человеком, а не… – она остановилась, не зная, как выразить свою мысль.
– …калекой? – закончила эту мысль Маргарита Львовна. – Не буду сейчас говорить сакраментальную фразу о том, что калеки – такие же люди. Для них самих отличие есть, и, игнорируя его, мы им не помогаем, а ровно наоборот. Но ты меня поняла неправильно. Я не говорю, что у тебя нет шансов жить полноценной жизнью…