«Пойми, мама, – продолжил читать ее муж, – я не буду лезть на рожон, не буду подставляться под пули. Я обязательно вернусь к тебе живой. Но я не могу стоять в стороне, когда эти атакуют наш родной Донбасс. По долгу службы я общаюсь с беженцами, и они рассказывают такое…
Понимаешь, мама, эти нас за людей не считают. На оккупированных (а как по-другому сказать?) ими территориях они людей держат как скот – выгоняют из квартир, загоняют в подвалы, не дают даже воды набрать! Мы тут были на одной станции, там в подвале была женщина твоих лет. Она уже не вставала – она не ела тридцать пять дней, больше недели пила по нескольку глотков в день. Когда я вижу их, то невольно представляю на их месте тебя.
Я не хочу, чтобы ты была на их месте! Я не хочу, чтобы ты сидела в подвале нашего родного дома, умирая без еды и воды!
Ты пишешь: „Почему это не могут делать другие? Ведь ты – мой единственный сын, и без тебя я останусь совсем одна“. Могут, конечно, но ведь и у других сыновей есть матери. У всех есть кто-то, кто его любит. Если все будут думать так же – кто защитит нас от нацистов?
Если бы мы не встали с оружием в руках – они бы пришли к нам в дом. Я знаю и такие истории. Парней моего возраста, не ушедших в ополчение, на оккупированной территории забирают в ВСУ и тербаты насильно. А отказников – расстреливают бешеные твари из „Азова“, „Айдара“ и прочих нацистских батальонов. Мама, просто пойми – если бы я не ушел воевать, было бы только хуже.
Я рад, что тётя Рая и дядя Миша тебе помогают. Я просил их об этом, но, кажется, они помогли бы и без моих просьб. Меня очень порадовало то, что к тебе забегала Света. Я напишу ей, когда закончу письмо к тебе.
Мама, у нас со Светой… не знаю, как сказать. Мы давно дружим, и недавно я понял, что она для меня больше, чем друг. Когда я ей об этом сказал, мы… она сказала, чтобы я не говорил с ней об этом. Может быть, дело в том, что она встречалась с Игорем, а потом они расстались. Может, она не может его забыть. Игорь служит сейчас в моём батальоне и говорит, что со Светой у него ничего не было, но для меня это не важно.
А может, она сердится на меня за Машу. Но ты знаешь эту историю. Как бы там ни было, я чувствую, что Света мне… что она для меня больше, чем друг. Ты могла бы поговорить с ней об этом? Узнать у нее, что она ко мне чувствует. Я думаю она зайдет к тебе ещё раз.
Нам обещают ротацию к концу месяца. Наверно, у меня будет увольнительная, так что скоро увидимся. Обязательно увидимся! Мама, прошу тебя – не думай о плохом. Говорят, что мысль материальна – не знаю, так ли это, но хотелось бы, так что верь в то, что я скоро вернусь. Обязательно вернусь, целый и невредимый. Ведь ты меня ждёшь.
Не сердись на меня, пожалуйста. Надеюсь, ты меня поймёшь. Я люблю тебя, мама, и очень скучаю по тебе.
Ты пишешь, что ходила в наш храм и поставила за меня свечку. Знаешь, раньше я бы только улыбнулся, но здесь быстро понимаешь, что… говорят, не бывает атеистов в окопах под огнём. Я хоть и не под огнём, но уже научился с уважением относиться к верующим и больше никогда не буду насмехаться над твоими постами и молитвами, как раньше. Я был неправ. Прости меня.
Прости за всё. Ты же сама говоришь – на всё воля Божья. Вот, значит, Божья воля и на то, чтобы я был здесь. Даст Бог – и вернусь я целым и невредимым. Я в этом не сомневаюсь ни на минутку и прошу тебя тоже не сомневаться.
Я люблю тебя. Блин, прости, но я пишу и плачу, правда. Не волнуйся за меня, я обязательно вернусь! С любовью, твой сын Юра».
