– Да? – спросила Мария. – И какие же шансы у меня есть? Расскажите, пожалуйста, а то я их что-то не вижу…
– И не увидишь сейчас, – ответила Маргарита Львовна. – Что бы я ни сказала, ты сейчас воспримешь это в штыки. Ты замыкаешься в своей боли, в своём чувстве потери… – она знаком остановила пытающуюся возразить Марию, – и это нормально. Спрятаться от боли – первый человеческий рефлекс. Спрятаться. Убежать, почувствовать себя в безопасности…
– Убежать? – возразила Мария. – От чего? От рук, которых нет? Эти обрубки – часть меня; от них не сбежишь и не спрячешься…
– Так и есть, – подтвердила Маргарита Львовна. – Это, в принципе, касается любой нашей проблемы. Убежать не получается почти никогда. Но мир огромен, и в нём хватает возможностей для всех. Пока эти слова тебя могут только раздражать. Ощущение потери ещё слишком велико, слишком болезненно. Ты не знаешь, что может заменить тебе твои руки…
– Не руки, – устало сказала Мария. – В этих руках была вся моя жизнь. Моя музыка. Эти руки – сама я.
– Так ли это? – спросила Маргарита Львовна. – Разве музыка прекратится, если ты не будешь играть? Подумай об этом.
– Моя музыка уже прекратилась, – глухо сказала Мария. – Даже если мне сделают протез, играть я больше не смогу.
– Никогда не зарекайся, – сказала Маргарита Львовна, вставая. – Я сейчас не буду тебя ни в чем переубеждать. Скажу одно – даже здесь, в госпитале, полно людей, которые любят тебя, и я в их числе. Наша любовь, конечно, не возвратит тебе руки, но, возможно, вернет что-то другое, куда более важное. Подумай над этим.
Но думала Маша совсем о другом. На самом деле, несмотря на депрессию, ее мысли неслись буквально вскачь галопом. То она злилась на Маргариту Львовну – её визит не принес ей облегчения, даже разозлил. То ей казалось, что окружающие не понимают, что
В один из таких моментов к ней пришли две женщины, одна из них, помоложе, держала на руках трёхлетнего малыша. У другой, постарше, была корзинка с аппетитными на вид фруктами – точнее, фрукты показались бы Марии аппетитными в любое другое время, а сейчас она только окинула равнодушным взглядом пушистые персики и крупный, сочный виноград.
Женщин Мария не узнала, а вот малыша вспомнила – это был тот самый непоседа, что тянул ручки к мине. На глаза Марии навернулись слёзы – с одной стороны, она была рада тому, что мальчик жив и цел, с другой – помнила о той цене, которую ей пришлось заплатить. При виде Маши малыш заулыбался:
– Тётенька живая! Ура!
Мария отвернулась, но потом повернулась обратно.
– Максим, тётенька болеет, ей сейчас очень плохо, – строго сказала молодая женщина. – А всё потому, что ты не сидишь на месте, будто у тебя шило в…
– Не ругайте его, пожалуйста, – попросила Мария, удивляясь, каким слабым был её голос. – Максим ни в чём не виноват.
– Ой, мы так вам благодарны! – запричитала женщина. – Вы даже не представляете, как мы вам благодарны. У нас с мужем ведь старшую дочь убили, ещё в пятнадцатом. Мы тогда только два года, как поженились; я и не думала, что у меня ещё дети будут – я на сохранении полсрока провела, врачи говорили, что мне рожать больше нельзя. А потом разбомбили наш дом, и Машеньку осколком убило…
«Надо же, – подумала Маша, – их дочь была моей тёзкой». На мгновение у неё в голове пронеслась спасительная мысль, но Мария не успела её ухватить – помешала благодарная мать:
– А потом Максимка родился, потом – Олюшка… Олюшке нашей полгодика всего. Я с ними часто в том парке гуляю. Не думала, что случится что-то плохое, а поди ж ты…
Мария чувствовала, что начинает уставать от этой женщины, особенно когда та начала всхлипывать. Зачем она пришла сюда? Хотела её поблагодарить? Но для неё видеть живого и здорового Максимку было… не то, что неприятно. Просто мальчик был живым напоминанием о том, что она потеряла.
– Мы вам фруктов привезли, – сказала женщина, сдержав всхлипы. – Виноград из нашего сада, а для персиков пока рано, я на рынке купила. Простите, что так мало, но… мы вам теперь… мы вам очень обязаны! А еще… – Она порылась в сумочке, которая висела у неё на плече, и достала сложенный вчетверо лист бумаги: – Максимка вас нарисовал!
Рисунок был на первый взгляд обычным детским рисунком из серии «палка, палка, огуречик». На нем был нарисован человечек, должно быть, сам Максим, а позади него парил золотистый ангел. И в этом ангеле, как ни странно, безошибочно угадывалась Мария. Ни о каком портретном сходстве речи, конечно, не шло, но всякий, взглянувший на золотистую фигурку с крыльями, узнал бы в нём Марию.
Рук у ангела не было, вместо них были крылья. Мария почувствовала, что плачет. Раньше она почти не плакала, даже в детстве, а теперь – не могла себя контролировать. Отвернувшись, чтобы не видели её слез, она выдавила из себя:
– Спасибо. У вашего сына талант. Берегите его.