– Вот что, – сказала Надежда, – давай обменяемся телефонами? Здесь часто пропадают люди и находятся тоже. У меня муж заведует госпиталем, у него как раз пациент лежит с ретроградной амнезией. Документов, понятное дело, нет, надо же узнать, кто он. Вдруг его родственники ищут?
Надежда боялась, что Аня отнесётся к её предложению с подозрением, но та, наоборот, воодушевилась:
– Конечно-конечно! Ребята рады будут протестировать систему ещё раз, да еще и человеку помочь! Вы как будете забирать книги, заказанные Володей, привезите мне фото или отправьте на мобильник, хотя тут такая связь, что привезти, наверно, надёжнее будет.
– А когда Вовкины книги будут готовы? – спросила Надежда.
– Я сегодня отправлю запрос в Донецк, – ответила Аня, – а дальше от них зависит. Обычно два-три дня это занимает. Если что, я вас наберу.
Надежда записала для Ани номера телефонов – и свой мобильный, и служебный на почте; подумав, добавила телефоны мужа. Аня дала ей свои номера – мобильный и коменданта общежития. Надежда заплатила за книги, и они тепло попрощались.
По дороге домой Надежда не читала – в трясущейся на ухабах дороги, которая осталась в наследство от Украины, буханке читать было неудобно. Надежда думала о людях, которые её окружают.
Война, которая здесь шла уже восьмой год, многое изменила в людях, но вовсе не так, как можно было себе представить. Она не ожесточила дончан, не сделала их циниками и мизантропами. Наоборот, война словно сдёрнула с душ людей матовую плёнку, из-под которой пробились лучи света от их душ.
Война с её обстрелами, бомбёжками, с постоянно нависающей с запада неонацистской угрозой очистила людей от всего чуждого, наносного, искусственного. Люди стали ближе друг к другу. По-другому, наверно, и быть не могло – в этой атмосфере ты быстро ощущаешь хрупкость человеческой жизни, своей и чужой. Быстро учишься дорожить ею – и чужой, и своей.
Здесь всегда надо быть готовым прийти на помощь ближнему – даже просто потому, что в следующую минуту помощь может понадобиться тебе самому. Да и само слово «ближний», абстрактное в мирное время, приобретало здесь совершенно иной смысл. Ближний – это тот, кто перевяжет раны, кто вытащит из-под обстрела, – и которому перевяжешь раны ты, которого ты будешь тащить из-под огня. Ближний – это тот, с кем ты разделишь кусок хлеба – его или свой. Вообще, понятия «своё» и «чужое» очень сильно размылись. Незнакомых людей здесь пускают под свой кров, кормят, помогают – опять-таки хотя бы потому, что завтра нуждаться в крове и помощи можешь ты сам и твоя семья…
Люди стали откровеннее друг с другом, стали честнее – но и доброжелательнее. Общая беда, общая опасность сближают. Они показывают, что в нашем повседневном общении слишком много лишнего. Как жаль, что для такого очищения души людям нужна война! Как будто в мирное время нельзя быть такими же – простыми, честными, добрыми, сочувствующими…
– О чём задумались? – спросил Гришка. Вовка на заднем сиденье увлечённо листал одну из купленных книг. «Надо будет ему планшет купить», – невпопад подумала Надежда. Компьютер у них дома был, но на планшете книги читать, говорят, удобнее. Да и вообще удобно – целая библиотека в кармане.
– О людях, – ответила Надежда. – О наших, донецких.
– А что люди? – с тех пор, как Гришка остался без руки, он очень странно пожимал плечами. – Люди у нас хорошие. Может, за то нас и не любят. Сегодня опять ночью обстреливали…
– Знаю, – кивнула Надежда.
– По Донецку начали было, – проигнорировал ее слова Гришка, – да наши быстро им ответку бросили, они и заткнулись. А вот по Горловке, Макеевке, Енакиево – прилетало не слабо. Двое погибло, шестеро ранены.
– Каждый день такое, – кивнула Надежда. – Ужасно. Позавчера троих детей в Донецке убило…
– Двоих, – уточнил Гришка, – одну девочку спасли всё-таки, хотя остановка сердца была. Её вчера в Москву отправили. – Он тяжело вздохнул. – А у меня у шурина соседский парнишка с сестренкой на речке купались, так еле ноги унесли – бандеры по пляжу отоварили, поздравили детишек с каникулами… только чудом никто не пострадал, смех и грех – только одному пацану осколком велик новый раскурочило.
– На Крынке, что ли? – спросила Надежда. Гришка кивнул. – Это чем же они туда достали? У тебя же жена из Липового вроде?
– Из Липового, ага, – кивнул Гришка. – Там и шурин живет, в доме тестя покойного, царство ему небесное. Чем-чем, натовским чем-то, ясен пень. Я тут по радио их волну иногда ловлю, не специально, она нашу станцию перебивает, так там один генерал из их бандитской армии говорил, что они-де благодарны натовцам, мол, теперь бьют из пушек по нашим складам и штабам…
Гриша вильнул, объезжая колдобину на дороге, заполненную стоячей водой: