На следующий день, разбив бутылку из-под шампанского и собрав накопленные в ней деньги, Вадик побежал по магазинам и вернулся с парой новеньких, блестящих бутс и с тяжелой, лоснящейся хромовой кожей «грушей». «Грушу» он подвесил в коридоре к потолку и, убедив домашних, что эти упражнения ему необходимы как будущему марафонцу-бегуну, начал рьяно тренироваться, то есть из последних сил пинать ногами в бутсах (а заодно и кулаками) твердую, как скат автомобиля, «грушу». Через месяц тренировки, которой Вадик отдавал каждую свободную минуту, он, оценив свои отвердевшие мышцы, вышел на улицу. Ему повезло: в тот день хевра Рыпы сходилась на соседнем пустыре помериться силой с хеврой Яшки-Молотка, и Вадика, когда он дал пощупать всем желающим мускулатуру своих ног и рук, решили — правда, не без разногласий — взять с собой на пробу.
Драка была честная, без применения свинчаток, палок и камней, и все же Вадик страшно волновался, выйдя против пацана на голову выше себя, к которому на помощь тут же подскочил второй (а уже погодя, когда Вадим, что называется, в раж вошел и оба нападавших слетели «с копыт», на него наскочил еще какой-то верзила), но все обошлось прекрасно: он показал такой высокий класс ударов ногами, что изумил не только свою хевру, но даже самого Яшку-Молотка, так что драка, едва разгоревшись, кончилась неожиданным примирением, чтобы тут же выяснить всех взбудораживший вопрос: как выучиться драться ногами и откуда взялся этот прием, из джиу-джитсу или каратэ… Разумеется, что с этой же минуты хевра Рыпы признала Вадика по-настоящему «своим»; более того, он стал героем дня; но как рано развитое самолюбие его ни тешилось сознанием своей заслуженной победы (что, впрочем, уже в ту полудетскую пору никак не отражалось на его непроницаемом лице), мысль его гораздо больше занята была открытием, которое он сделал только что: оказывается, в моменты драки он страшно озлобляется и в этом состоянии способен быть отчаянным до безрассудства; он вспомнил, что во время драки не ощущал ни боли от ударов, которые обрушивались на него со всех сторон, ни даже страха от опасности, ему грозившей: все его естественные чувства самосохранения были в те мгновения как будто заворожены внезапно вспыхнувшим в припадке озлобления одним неукротимым желанием: бить, бить и бить, лупить по этим снующим перед ним фигурам и физиономиям, и он лупил сжатыми кулаками и ногами, обутыми в бутсы, лупил с таким остервенением, что к окончанию стычки в груди у него жгло огнем, а хриплое дыхание сбивалось, как у загнанной лошади… Вот, оказывается, как просто сделаться отчаянным: нужно только растравить в себе злобу, и он это может теперь; и при мысли о том, что стал отчаянным, он почувствовал гордость за себя…
