Вскоре Вадику пришлось еще раза три продемонстрировать отчаянность в случайных стычках с базарной шантрапой, после чего он, вроде бы само собой, стал правой рукой у Рыпы, кем-то наподобие начштаба, тихонько оттеснив претендовавшего на ту же роль Лупатого. Практические качества ума Вадима здесь оказались кстати, и, намечая планы похождений хевры, он всегда придерживался золотой середины, исподволь удерживая пацанов от хулиганских крайностей и явной уголовщины, и в то же время не препятствовал им в чисто мальчишеских шалостях и мелком воровстве. Когда, к примеру, как-то находясь в кинотеатре, Рыпа с хеврой вздумали «пошерудить» в лотке буфета, штурмуемого жаждавшими выпить ситро, Вадик их не стал отговаривать и, хотя и понимал всю недозволенность замысла, согласился — на случай появления «мильтона» — постоять «на шухере», и он терпеливо стоял, покамест хевра, сцепившись гусеницей, протискивалась между очередью и буфетной стойкой, чтобы затем неслышно выдавить стекло витрины и наспех расхватать оттуда коробки дорогих папирос и плитки шоколада «Люкс», которыми вся хевра после «гужевалась». Когда же долговязый Кляча, водивший дружбу со шпаной, прозрачно намекнул на сходке, что, мол, не худо бы проверить замки в одной продуктовой лавчонке, Вадик, выслушавший Клячу с иронически-кислой миной, сказал: «В этих вшивых ларьках жратвы тебе на сутки не хватит, а риску в этом дело — на пять лет тюряги, не меньше». — «Да это я так, для понта», — тут же стушевался Кляча. А Вадик, чтобы о нем не думали плохо, бросил пацанам другую кость: «Вот к баржам, за арбузами сплавать — другое дело», — сказал и этим всем угодил: его затея требовала от мальчишек достаточного риска, сулила хорошую «гужовку», так как арбузы в те первые послевоенные годы ценились с хлебом наравне, и в то же время, в случае провала, грозила пойманным с поличным максимум хорошей трепкой: баржевые сторожа пацанов в милицию не сдавали… И, следуя разумным планам Вадика, хевра, с некоторым риском, но почти всегда благополучно «тырила» арбузы, совершала дерзкие налеты на колхозные огороды, устраивала вылазки в фруктовый сад-заповедник, уводила полные рыболовные морды у мужиков, рыбачивших в волжских протоках, и совершала много других подобных деяний… Впрочем, участие Вадика в таких деяниях (о чем он позже, взрослым, вспоминать не любил) было кратким эпизодом его жизни, поскольку, кончив семилетку, многие из хевры стали разбредаться кто куда: Рыпу взяли в армию, Кляча подался к шпане, оба Поляковых поступили в мореходку… и лишь Вадик Выдрин продолжал ученье в той же школе.
Ни к кому из бывшей хевры какой-либо симпатии Вадик не питал, но, встречая после в городе «своих», останавливался с ними поболтать, интересовался, «кто… где… как живет»… И то, что Вадик на протяжении всех лет его ученья в старших классах, а затем и в институте оставался свойским парнем, пошло ему на пользу: впоследствии они не раз выручали «кореша детства» кто чем мог: тот же Лупатый, работавший теперь в торговой базе, изредка подбрасывал ему дефицитные шмотки, братья Поляковы, ходившие штурманами рыболовного флота, приезжая с Каспия в отпуск, одаривали Вадика (не безвозмездно, разумеется), то янтарно-прозрачным балычком, то паюсной икоркой, то жирной астраханской воблой к пиву, которое Вадик очень любил… И даже непутевый Кляча и тот однажды пригодился: когда Алешка Родников (сыгравший позже роковую роль в судьбе Вадима), здоровила и силач, для коего «приемчики» Вадима были детской забавой, собрался было отлупить его за Ольгу Зюзину — ссора вспыхнула в десятом классе на почве первой любовной истории Вадика, — то именно Кляча, по просьбе Вадима, утихомирил его недруга: он пригрозил ему пером (то есть финкой), на случай, если тот не отцепится от Вадика, — и Алешка отцепился…
Так, еще в юности познав необходимость дружеских связей, Вадик Выдрин на протяжении дальнейших лет своей жизни не однажды убеждался в правоте этой истины и потому, не стремясь, впрочем, к расширению своих знакомств специально, никогда не порывал и со старыми, испытанными временем…
