Никаких влиятельных опекунов, которые могли бы определить Вадима по окончании института на хорошее место, у него не оказалось и не предвиделось иметь, и первое, о чем ему пришлось позаботиться, — это о будущем своем назначении…
Относительно вручения ему при выпуске диплома с отличием у Вадика сомнений не было: недаром же он все четыре года шел в числе отличников; но что касалось славы институтского активиста, то на это он рассчитывать не мог в его тогдашнем положении: он был всего-навсего комсоргом группы; и, следовательно, прежде всего, ему необходимо было выдвинуться вверх, в факультетское или хотя бы курсовое комсомольское бюро.
Надобно заметить, что личных качеств, свойственных настоящему молодежному вожаку, у Вадима было маловато, и в частности, недоставало обаяния, факт немаловажный для кандидата в комсомольское бюро. Его смугловатое лицо, довольно правильно очерченное и с хорошим, выпуклым лбом, портили слегка приплюснутый нос и тонкие красные губы, при улыбке неприятно шевелившиеся змейками; впрочем, этот недостаток сглаживали выразительные черные глаза, смотревшие всегда внимательно и умно. Присущую его натуре скрытность замечали очень немногие, потому что он умел маскировать ее тем, что всегда был на виду и в гуще студенчества, а также — дружеской отзывчивостью, которая выглядела у него естественной и даже искренней. Вадим уже тогда прекрасно понимал, что без поддержки окружающих успеха ему не видать, ни в малом, ни в большом, и потому он нередко заставлял себя делать то, что ему не всегда хотелось делать. Но, повторяю, как бы там ни было, для большинства он был «своим», рубахой-парнем: хоть «козла» забить в «общаге» («забивали» вечерами напролет, иной раз до глубокой ночи, пока какой-то нервный тип не шибанул в окно бутылочкой с чернилами, окатившими всех «козлобоев» и заодно казенные постели в комнате), хоть в волейбол, футбол постукать, хоть хохму какую-нибудь отмочить (звонили по квартирным номерам и спрашивали: «Это зоопарк?.. Квартира? А почему у телефона обезьяна?! Ха-ха-ха!»… На переменах играли в коридорах в чехарду… без приглашения — по водосточной трубе на третий этаж, а затем через окно мужского туалета — проникали в актовый зал мединститута, чтобы станцевать с медичками, из-за чего случались потасовки с их ревнивыми коллегами), хоть в «балду» сразиться на занудной лекции, — Вадик Выдрин всегда компанию поддержит; и — не жмот; «монету», если надо, одолжит, на контрольной даст списать, на экзамене шепнет подсказку или шпаргалкой выручит, а попросишь его надписать чертежи — без звука, любому, ватман украсит каллиграфически-четким шрифтом… Однако популярности «рубахи-парня» было недостаточно, чтобы попасть в молодежные лидеры: по представлениям тех лет, любой, претендующий в лидеры, должен был иметь хотя бы скромный дар трибуна, но Вадик не умел овладевать вниманьем зала ни голосом своим, от природы тихим и бесцветным, ни мыслью, вызревавшей у него медлительно и трудно и не способной на экспромт, ни страстью чувств, спрятанных у Вадика так глубоко вовнутрь, что невозмутимости его мог бы позавидовать японец. И все-таки Вадим совсем был не лишен способности словесного воздействия на окружающих, даже напротив: и в этом смысле имелся у него свой «козырь» — это какой-то странный гипнотизм интонаций голоса, такого тусклого, когда он слышался с трибуны, и обладавшего неизъяснимой, завораживающей властью вблизи, особенно когда Вадима кто-то слушал «тет-а-тет»… Этот «гипнотизм» его, а вернее — способность в нужную минуту подчинять себе внимание собеседников, он начал за собою замечать еще в школьную пору, класса с восьмого: стоило ему в своем кругу заговорить о чем-нибудь, даже о самом пустяковом предмете, — и самые красноречивые горланы невольно умолкали под воздействием его негромкого, глуховатого и вроде бы совсем невыразительного голоса, но в котором, тем не менее, звучало нечто притягательное: этот голос действовал как успокоительно-завораживающее поглаживание посторонней рукой нервных окончаний на затылке; влияла, видимо, еще и его манера говорить, спокойно и медлительно (привычка, которой он обязан был отцу, с детства поучавшего его: «Помни китайскую мудрость: «Большая река течет медленно, умный человек говорит не спеша»), а также — и обыкновением Вадима не горячиться в споре: он не только никого не прерывал, а даже с видимой охотой уступал желающему возразить ему, — но, странно: едва он только рот открывал, как возражавший осекался на полуслове, гвалт спорящих стихал, и верх опять одерживал негромкий, бесцветно-хрипловатый голос Вадика (это не значит, что всегда одерживала верх и его точка зрения, важно было другое: его способность завораживать собой чужое внимание)… Открыв в себе эту способность, Вадик поначалу не придал ей большого значения, пока — уже в десятом классе — вдруг не увидел в ней выигрышное преимущество… для покоренья девичьего сердца; первый, кто убедил его в том, была однокашница Вадика Олечка Зюзина…
