Месяца полтора спустя после свидания на берегу Тобола — с тех пор Вадим ее ни разу не видал и видеть не желал — она явилась к нему в кабинет, в приемные часы, между прочим, в строгом серо-голубом костюме, с модной прической, вся внутренне подтянутая, как студент при защите своего диплома, и, сияя лучезарными глазами, прямо с порога с воодушевлением сказала, как говорят о радостном для всех событии: «Вадик, у нас будет ребенок. Я только что от врача». И пока Вадим приходил в себя от этой дьявольски-наивной наглости, она уселась в кресло перед столом Вадима и, завладев его рукой, валявшейся безвольно на бумагах, ласково ее сжимая и поглаживая, продолжала, уже голосом кающейся грешницы: «Вадечка, я… я не могу без тебя… Я люблю тебя, Вадик… Ну, раз уж так все получилось, давай поженимся, ладно?.. Я буду тебе очень хорошей женой, вот увидишь… и — преданной матерью твоего ребенка». При словах «твоего ребенка» резкая вспышка гнева привела Вадима в чувство, и, высвободив руку из Светланиных рук, стараясь не смотреть в ее глаза, излучавшие любовь и скорбь одновременно, он, хмурясь, сказал: «После поговорим… Я позвоню тебе. Ты задерживаешь прием». Но что проходило с Ольгой Зюзиной, со Светланой не прошло. «Хорошо, — вздохнув, покорно согласилась Светлана и, поднявшись, медленно пошла к дверям, но в поступи ее Вадим не заметил и грана смирения, напротив, она была исполнена достоинства обиженного человека, который может постоять за себя. Вдруг она остановилась и, обернувшись к Вадику, сказала: — Только учти: если ты… если ты… — Лицо ее внезапно задрожало, и слезы горошинами поскакали по щекам. — Ребенку я не дам погибнуть… и незаконным он не будет, хочешь ты этого или нет. А тебе придется плохо, так и знай!» — и она пошла на выход, горбясь и прикладывая к глазам свой скомканный платок. И странно: при всем старании разозлиться на эту дуру, как мысленно обозвал ее Вадим, вместо злости в душе у него осталось чувство какого-то тщеславного удивления этой девчонкой, поступками которой двигала безмерная любовь к нему, Вадиму, и он это прекрасно сознавал…
Так Вадику пришлось решать дилемму: жениться против воли или остаться холостым, испив при этом чашу самых крупных неприятностей: ведь узнай об этом в парткоме, и ему не поздоровится как пить дать, а продолжать успешную карьеру с подмоченной партийной репутацией дело безнадежное. И Вадим, поколебавшись, из двух зол выбрал первое — женитьбу, утешив себя мыслью, что, в конце концов, Светлана — не хуже других и, к тому же, досталась ему первому, а уж в том, что она, сирота, воспитанная нелюбимой теткой и неизбалованная жизнью, будет хорошей хозяйкой дома, вообще сомнений не было.
Свадьбу сыграли в новой однокомнатной квартире (где молодым пришлось прожить всего три месяца перед отъездом из «Рудстроя»). Свадебное торжество прошло скучновато (возможно, оттого, что мало было гостей: Вадим, из бережливости, пригласил лишь самый минимум: Стрельчука, Потапова, Жорку Селиванова и подругу по работе Светланы — Людмилу) и было даже несколько омрачено «концертом» Жорки Селиванова. Дело в том, что, хватанув «ерша» из коньяка с шампанским, Жорка опьянел и, не считаясь с настроением гостей, желавших петь и развлекаться анекдотами, громко вспомнил вдруг, как зарубили на корню его проект цветного квартала, потом вскочил со стула и, бегая вокруг стола, размахивая длинными руками-граблями, понес какую-то ахинею: стал орать, что мозги инженеров, а тем паче архитекторов на стройке не нужны ни дьяволу, ни черту, что в славе и в почете ходят здесь всяческие горлодеры-пробивалы. «Такие вот, как он!» — ткнул он пальцем чуть не в «физию» Стрельчуку, и тот, конечно, взъерепенился, начал шумно возражать, а Жорка, никого не слушая, кричал, что в лучшем случае ценятся на стройке толковые организаторы, «как Вадик!» — сделал он ему комплимент, вогнав приятеля в краску; и что вообще строители «Рудстроя» задавлены чрезмерными, нереальными планами, которые выдавливают из людей все соки творческой мысли, и потому-то им некогда думать о завтрашнем дне, о чистоте воздушного бассейна города, его архитектурном облике и прочих жизненно необходимых вещах… Тут уж не выдержал старый партиец-строитель Потапов и, взяв себе в союзники разгоряченного вином Стрельчука, пошел было сурово вразумлять хулителя, но Жорка им сказал: «А вы вообще не инженеры, вы — деляги! Так что уж заткнитесь, милые!» — и дело, видимо, закончилось бы дракой, если бы Вадим не догадался, полуобняв приятеля за плечи (а за его спиной делая гримасу засучивающему рукава Стрельчуку: мол, ну что с него взять — перебрал человек), предложил ему выпить и так накачал его, что Жорка уснул за столом, ткнувшись головой в тарелку с винегретом. В подобном состоянии Вадим еще его не видел, хотя и замечал, что Жорка что-то слишком начал поддавать…
