Главным он пробыл с полгода и, заручившись справкой невропатолога о необходимости сменить работу, пошел к Медведю с заявлением об увольнении. Медведь предложил Вадиму место в аппарате треста, в ПТО, но Вадик, рассказавший главному о давней мечте стать архитектором, так сумел расположить к себе Медведя, что тот не только подписал заявление, но и снабдил его рекомендательным письмом к своему однокашнику, директору Куйбышевского «Жилпроекта», где, между прочим, говорилось, что Выдрин показал себя способным архитектором при разработке, в соавторстве с Селивановым, оригинального проекта микрорайона из «цветных» домов, проекта, так и оставшегося на бумаге из-за отказа министерства внедрить его «в связи с дефицитом архитектурных цементов».
Вадик мог гордиться, что трудный и сложный этап, или «обгонный путь», как он называл его, ускоренно выводящий его к достижению главной цели, преодолен им успешно и вовремя, и все же из «Рудстроя» он уезжал без радости: настроение его омрачено было скоропалительной, и против его воли, женитьбой на Светлане Бондиной, из сметного отдела треста…
Собственно, у Вадика и в мыслях не было жениться на ком бы то ни было в такое неустроенное время, когда у него, можно сказать, ни кола ни двора. А если он порой и задумывался о подруге жизни, то идеал ее был слишком далек от того, что он реально видел.
Жена человека с положением, каким себя видел Вадим в недалеком будущем, должна иметь, среди прочих семейных достоинств, по крайней мере два принципиально важных: соответственную внешность — не настолько яркую, чтобы затмевать собой мужа, и все-таки достаточно привлекательную, чтобы лестно было показаться с ней на людях; и еще хотел Вадим, чтобы его жена была медичкой: ведь это так важно, ему, человеку занятому, которому, возможно, недосуг подумать о собственном здоровье, иметь под рукой врача-жену… И вдруг судьба-злодейка так распорядилась, что он женился преждевременно, на женщине, не только не красивой, но даже не медичке.
Познакомились они на базе отдыха «Рудстроя» на берегу блистающего синевой Тобола в один из тех пронзительно солнечных дней, которыми так славен Казахстан. Играя в волейбол, он обратил внимание на белобрысую девчонку в команде соперников: она так ловко, по-спортивному падала на руки, поднимая низкие мячи, так мастерски-здорово «резала» удары, с таким изяществом принимала и подавала «пас», что Вадим невольно залюбовался ею. Она была в тугом, лилового цвета купальнике, и гармонично-плавный перелив ее узкой талии в широкие, выпукло-стройные бедра почему-то взволновал Вадима… Потом, когда они разговорились, ему понравилась ее улыбка, словно светом доброты озарявшая ее лицо, довольно заурядное в обычном состоянии, понравилось ее немногословие, а легкая завороженность, с которой она слушала Вадима, немножко льстила его самолюбию. Но и позднее, когда они, можно сказать, сдружились и все выходные проводили вместе, катаясь на лодке, купаясь и играя в волейбол на берегу Тобола, никаких особенных планов в отношении ее Вадим не строил. Женщина у него была, тридцатилетняя соломенная вдовушка, доярка из поселка Актай, куда он временами наезжал с бутылкой хорошего вина и свертками закусок, но эта женщина ему приелась за два года знакомства, и все-таки на встречи со Светланой он смотрел не более чем на легкое развлечение, ни к чему не обязывающее и ничем ему не грозившее. Но все обернулось иначе…
