— Именно так. И сейчас из него выбивают показания против меня и моего эксперимента. Показания, которых не существует, потому что никакого вредительства не было.
Я достал из портфеля папку с документами и положил перед Орджоникидзе.
— Здесь заключение технической комиссии по аварии на Нижнетагильском комбинате. Экспертиза однозначно доказывает, что это была диверсия, направленная против экспериментального предприятия. Подпил креплений ковша, подмена технической документации… Мы даже выяснили, кто это сделал. Бывший инженер Ковальский, уволенный за пьянство. Его наняли люди Кагановича.
Орджоникидзе внимательно изучил документы, его лицо становилось все более мрачным.
— Веские доказательства, — наконец произнес он. — Но причем тут Шаляпин?
— Шаляпин ключевой инженер Коломенского завода. Он внедрял новую систему организации производства, принесшую колоссальный рост производительности. Именно поэтому его и арестовали, чтобы скомпрометировать эксперимент и получить ложные показания. Если мы его вытащим, он сможет дать показания о реальных организаторах диверсий.
Орджоникидзе задумчиво потер подбородок.
— Как ты предлагаешь его вытащить? Напрямую вмешиваться в дела ОГПУ слишком опасно.
— Не напрямую, — я наклонился ближе. — Мы подготовили документы о создании специальной конструкторской группы для разработки нового типа артиллерийских систем. Проект имеет прямое оборонное значение. Шаляпин — незаменимый специалист по расчетам прочности конструкций. Вам нужно только подписать запрос в ОГПУ о временном откомандировании инженера Шаляпина для участия в сверхсекретной работе. С вашими личными гарантиями.
Я положил перед ним заранее подготовленный документ. Орджоникидзе медленно прочитал его, затем поднял на меня взгляд.
— Ты понимаешь, насколько это рискованно, Леонид? Если выяснится, что никакой специальной группы нет…
— Группа есть, — быстро ответил я. — Мы действительно собрали команду инженеров для работы над новыми артиллерийскими системами. Этот проект реальный, и он даст результаты. Просто Шаляпин будет заниматься немного иной работой, по крайней мере, первое время.
Орджоникидзе помолчал, барабаня пальцами по столу.
— А если ОГПУ откажет?
— Не откажет, — уверенно сказал я. — Не в такой ситуации, когда речь идет о прямом оборонном заказе. К тому же, у нас есть контакты в ОГПУ, которые помогут правильно провести эту бумагу.
Еще минута молчания. За окном кабинета медленно падал снег, укрывая московские крыши белым покрывалом.
— Хорошо, — наконец решился Орджоникидзе. — Я подпишу. Но учти, Леонид, если что-то пойдет не так, я не смогу тебя прикрыть.
— Понимаю, Серго. И спасибо.
Он взял ручку и твердым движением поставил свою подпись на документе.
— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — сказал Орджоникидзе, протягивая мне подписанную бумагу. — Эта игра становится все опаснее.
Я аккуратно спрятал документ в портфель.
— Иногда нужно рисковать, чтобы победить, — ответил я. — Особенно когда ставки так высоки.
Орджоникидзе поднялся из-за стола.
— И еще, Леонид, — сказал он, провожая меня к двери. — Будь осторожен с Кагановичем. Он не прощает тех, кто становится у него на пути.
— Я знаю, — кивнул я. — Именно поэтому нам нельзя проиграть.
Выйдя из наркомата, я поднял воротник пальто, защищаясь от морозного ветра. Первый этап операции завершен успешно. Теперь предстояло самое сложное, вытащить Шаляпина из лап ОГПУ.
В кабинете следователя Горбунова на Лубянке воздух казался застоявшимся и тяжелым.
Квадратное помещение с высоким потолком и единственным зарешеченным окном освещалось лишь настольной лампой под зеленым абажуром. Ее свет падал на груду папок с делами и создавал причудливые тени на стенах, выкрашенных в неопределенный серо-зеленый цвет.
Горбунов, плотный мужчина с тяжелым квадратным лицом и бульдожьей челюстью, просматривал материалы допроса. Перед ним лежал протокол, испещренный пометками.
Многочисленные вопросы, уклончивые ответы, снова вопросы… Шаляпин держался стойко, отказываясь подписывать признательные показания о вредительской деятельности и связях с Красновым.
Стук в дверь заставил следователя поднять голову.
— Войдите, — сказал он, машинально поправляя ворот гимнастерки.
Дверь открылась, и в кабинет вошел Рожков, оперуполномоченный экономического отдела. Его невыразительное лицо с цепким взглядом, казалось, никогда не выражало эмоций.
— Добрый вечер, товарищ Горбунов, — произнес Рожков, аккуратно прикрывая за собой дверь. — Не помешал?
— Что-то срочное? — Горбунов кивнул на стул перед столом. — Я занят с делом Шаляпина.
— Знаю, — Рожков присел, положив на колени потертую папку. — Собственно, по этому поводу и пришел.
Горбунов нахмурился.
— Каганович требует результатов. Шаляпин должен признаться в организации вредительства на Коломенском заводе и подтвердить связь с Красновым.
— В том и дело, — Рожков наклонился ближе, понизив голос. — Ситуация изменилась. Есть информация, что товарищ Сталин недоволен нападками на эксперимент Краснова.
Горбунов замер, его массивные брови сошлись на переносице.
— Откуда такие сведения?
