— Нет. Мы тогда все жили в Подмосковье в частном доме вместе с бабушкой и дедушкой, — говорила она сбивчиво, наверное, испытывая теперь потребность обрисовать случившееся подробно. — Вообще-то мы все из Москвы, но из-за этого урода — это я про отца, — мы с мамой уехали к ее родителям, то есть к моим бабушке и дедушке, да. Наверное, мама думала, что так, наконец, будет в безопасности, я не знаю. Он не мог туда часто приезжать, поэтому в какой-то степени это точно работало. До поры. Да и при бабушке с дедушкой ему, видимо, приходилось держать себя в руках. Он не мог так же над нами издеваться, не мог уже закрыться с мамой в комнате и бить ее, пока я под дверью пыталась просунуть ей ремень… — Сергей вновь поймал взгляд Киры, больной от воспоминаний и влажный от слез. — Как, знаешь, средство защиты, что ли. Я не знала, чем еще помочь. Не умела вызывать полицию, хотя… Теперь-то я прекрасно знаю, что им плевать и приезжают они только описывать труп.
— Кира… — позвал Сергей, думая ее остановить и прекратить эту неожиданную пытку, но она лишь отмахнулась.
— У нас всем плевать на домашнее насилие, ты знаешь? — И пусть в мыслях она наверняка смотрела совсем не на него, от ее пронзительного, жесткого взгляда он вдруг почувствовал себя ничтожеством, словно больше остальных был виноват в текущем положении дел. — Всем абсолютно плевать. Обычным людям, политикам, родственникам. — На ее губах опять мелькнула усмешка: взрослая, циничная, горькая. — У мамы было несколько двоюродных братьев — и никто ни разу не попытался ей помочь. Не факт, что они бы решили проблему, я понимаю. Но даже не попытаться!.. Конечно, когда я смотрю на ситуацию с холодной головой, я понимаю, что выхода в принципе не было, потому что у жертвы нет никакой защиты в правовом поле. Сейчас все даже хуже, чем прежде, и меня это просто раздавливает: за шестнадцать лет с маминой смерти вообще ничего не изменилось в лучшую сторону. Насильники как творили насилие, так и творят, им это официально разрешено. Я юрист, я прекрасно вижу ситуацию и не представляю, что с этим делать, когда закон о домашнем насилии просто не принимают. Но, знаешь, — Кира наконец посмотрела на Сергея осознанными, прояснившимися глазами, в которых отчетливо и яростно горел вызов, — я себе пообещала, что я костьми лягу, но добьюсь принятия закона в нужной и рабочей редакции. Пусть всю жизнь на это потрачу, но добьюсь, потому что в отличии от всех, кто кричит про «традиционные ценности» и «домострой», я знаю, что это такое, какой это ад, и я никому его не желаю.
Не выдержав, Сергей встал из-за стола и, в один миг оказавшись рядом с Кирой, обнял ее, прижимая к своей груди. В нем резонировала ее боль, которую она пыталась запрятать на глубине, но не всегда успешно: та просачивалась через ее взгляды и слова, через неподвижность, окаменелость позы, подрагивающие пальцы и стоящие в глазах слезы.
— Ты… — зашептал он ей в макушку, не зная, не понимая, что хочет сказать, но не имея сил молчать, а Кира вдруг сдавленно всхлипнула и снова напряглась в его руках. — Поплачь, — то ли предложил, то ли попросил Сергей. — Слышишь? Поплачь, если хочешь.
Кира могла ничего больше ему не говорить: и без ее слов было ясно, что «жилетки» в виде мужской груди у нее никогда не было.
Она заплакала спустя несколько долгих минут. Беззвучно, едва вздрагивая от охватывающих тело спазмов. Больше она не говорила.
Сергей тоже молчал. Просто подхватил ее на руки, когда почувствовал, что она замерзла, и отнес на диван. Обнял ее вновь, усадив к себе на колени и укрыв теплым пледом.
В гостиной был темно, лишь на стенах желтели огни уличных иллюминаций и маленьким прямоугольником на паркете лежал падающий из кухни свет. Глухо тикали настенные часы, перемежаясь с постепенно замедляющимся дыханием двух замерших на диване людей.
Кира так и уснула у Сергея на коленях. Он, растерянный, до самого нутра пропитавшийся ее историей, боялся пошевелиться и нарушить ее покой.
Удивительная, слишком взрослая и чудовищно битая жизнью девочка. Что же с тобой делать?
Утром Кира проснулась одна в уже знакомой по прежним визитам к Сергею спальне. Сидя на кровати в ворохе одеял, она неохотно вспоминала вчерашний вечер и собственную слабость. Было тошно и стыдно от одного только факта публичной слабости. Приехала, называется, проведать больного.
Тем не менее сквозь недовольство и дискомфорт пробивалась совсем иные чувства. Непонятные, не присущие Кире вообще.
Казалось, ей стало легче, потому что она смогла не только рассказать о прошлом, но и без утайки выразить раздирающие ее изнутри эмоции. Словно привычную тяжесть в груди, с которой она всегда была наедине, в этот раз разделил с ней Сергей.
Кира с трудом могла решить, нравится ей это или нет. Большая ее часть определенно была против всякого рода душевного стриптиза, но другая… маленькая, задавленная, прибитая ко дну многочисленными разочарованиями уже пыталась поднять голову в надежде на иное существование.
