- А если толстый сапог? Думай головой, Рот, голова или жизнь! Что б в следующий раз показал, что делать при таком захвате. – Он бесцеремонно отталкивает кадета в сторону и всё так же бесстрастно вызывает следующего. В его движениях нет ни тени усталости.
Взлёты и падения. Будни и выходные. Препирательства в его кабинете и почти физически ощущаемые соприкосновения взглядов. Привычное одиночество, когда каждый сам за себя, а потом вдруг улыбка глаз украдкой и переполняющая эйфория. Сияющий Высокий Сектор, такой яркий, такой любимый и такой ненавистный. День за днем, день за днем, в занятиях, строгости и… счастье. Нелепом, влюбленном счастье, о существовании которого запрещено даже догадываться, пьянящем и дающем сил свернуть горы – только проклятые тренировки, правда, в эти «горы», похоже, не входят.
Учеба Пану нравилась. Несмотря на вопиющую сложность некоторых предметов (думать без содрогания о старших курсах и вовсе не получалось), несмотря на всё ещё выбивающие иногда из колеи подробности Системы, о которых так часто шла на занятиях речь, несмотря на катастрофический объем требующих зубрежки данных и вечно ноющие мышцы, учеба Пану нравилась. Средний Сектор, школа, работа в телесервисе – всё это казалось теперь настолько далеким от мальчишки, словно и вовсе лишь приснилось ему когда-то давно. Пан старался. Старался изо всех сил, мучительно краснея и бледнея от каждого промаха, однако ж, не дрогнув, сжимая зубы, твердил себе снова и снова, что всё сможет, что станет, провалиться Империи, достойным – достойным той жизни, которую за какие-то непонятные заслуги свалила на его дурную голову судьба в лице Алексиса Бранта. Да, сейчас жизнь эта казалась ему и впрямь подарком, несмотря ни на какие сложности: зубрить до глубокой ночи и писать едва ли не ежедневные проверочные работы, тренироваться до боли в каждой мышце, направлять внутрь себя тот безудержный поток энергии, что стремился излиться наружу, и ощущать себя живым как никогда прежде, ощущать себя на своем месте, на верном пути – даже если сам он, Пан Вайнке, не имел пока что ни малейшего представления, куда дальше может завести его этот самый путь.
На выходных у кадета раз за разом находились какие-то дела, не дающие ему съездить к родителям, в пятый квартал, да и сам он не сильно стремился разбираться в собственных чувствах относительно того, так ли сильно хочет он приезжать туда каждую неделю. В Академии ходили какие-то невнятные слухи, будто бы со временем частота их, кадетов-приёмышей, посещений Среднего Сектора будет значительно сокращаться, однако даже это не было аргументом более весомым, чем нежелание Пана, поддавшись на уговоры матушки, идти с родителями в центр зачатия смотреть на то, что по выходу из мутной пробирки станет его сестренкой. Марк упорно молчал, не то закопавшись в работу, не то присоединившись к прочим, кто теперь воротил нос от Пана – мальчишке, признаться, не особенно хотелось об этом думать, но с возвращением под отчую крышу он пока не спешил. Глупо, конечно, но что он сможет сделать и рассказать, если приедет? Марка отчаянно не хватало, но не хватало здесь, а не там, и не хватало его понимания – да оно разве теперь возможно, когда они живут в разных мирах?.. Полностью признавая собственную трусость, Пан упорно продолжал бежать прочь от этих мыслей.
