Вечер знакомства вышел тихим и по Уставу безразличным, хотя и показался Ладе каким-то скомканным изнутри, словно участники его сами едва ли смогли бы ответить на вопрос, а что, собственно, они делают здесь и зачем вообще происходит эта встреча, которая, по большому счету, ни на что уже не влияет и никакого значения не имеет. Какое-то внутреннее чувство заставляло девушку, скромно потупив глаза, наливать гостям чаю и больше вскакивать из-за стола по разным мелким поручениям, нежели участвовать в вялом разговоре взрослых о работе и каких-то телешоу. И без того никакой, вечер, правда, испортить всё-таки удалось окончательно, когда звонком в дверь возвестили о своем приходе два коменданта с собакой. Как выяснилось, не для ВПЖ, просто кто-то из соседнего дома, видать, оказался встревожен таким большим сборищем людей за стеклостеной напротив, вот и позвонил патрульному отряду охраны разобраться, не затевается ли чего незаконного под видом этих странных семейных посиделок. Как взрослые разрешили опасную ситуацию так быстро, Лада так и не поняла – да и не стремилась понять, только украдкой обняла сестрёнку и смогла, наконец, переброситься с будущим супругом наедине какими-то простыми фразами. А Карл, кажется, даже оказался вполне ничего, если не принимать во внимание грубую прямоту его речи, с удивительной регулярностью чередующую осмысленные слова с парой-тройкой невнятных междометий.
Инцидент, однако, был вскоре исчерпан, да только последние искры разговора угасли как-то сами собой после ухода комендантов, и все трое Шински (у Карла, кажется, было еще два брата и сестра, старшие, но они, к большому облегчению Лады, решили не осчастливливать четверых Карн своим визитом) отправились домой, благо, до красного света, как именовался в народе комендантский час, оставалось не так уж много времени.
Только потом, совсем уже поздним вечером, чуть обнимая в кровати Ину, девушка вдруг осознала, что совсем ничего не чувствует, словно всё это происходило не то что не с нею, а с кем-то, в принципе не имеющим к ней никакого отношения, и ощущение это равно удивило и успокоило её – пусть. Пусть так и будет впредь, пусть эту жизнь, разыгранную по чужому сценарию, проживет за нее кто-то другой, а сама она навсегда останется запертой в подполе школьного бомбоубежища, так немыслимо далеко отсюда.
Август шел день за днем, и Лада, словно забыв обо всем, все больше времени стремилась проводить с сестрой, читая ей свои любимые книги, разгадывая какие-то детские кроссворды, которые та притаскивала из детского сада, складывая мозаики, хранившие на своей оборотной стороне нравоучительные стишки.
Лада чувствовала себя виноватой. Виноватой, наверное, в равной мере перед маленькой Иной и перед любимой Ией, хотя и вела себя с ними так по-разному. Лада чувствовала себя несправедливой, но она все же отлично помнила слова Ии про их убежище и знала, что его отнимут со дня на день, и с каждым днем спускаться туда было бы для них все опаснее, было, наверное, уже и вовсе невозможно… Она избегала Ию. Пыталась представить свою будущую жизнь без нее и без их встреч, пыталась, наверное, заранее привыкнуть к ней, перестроиться под нее. Девушке казалось, что так, должно быть, ей станет легче - им обеим станет легче потом, а сейчас… Лада не была уверена, что ей хватит сил вести себя с Ией на людях так, как того требовал холодный рассудок и страх камер, впитанный организмом вместе с той странной зеленоватой жидкостью из пробирки, где каждый из Средних провел первые девять месяцев своей жизни. И даже думая о девушке, ей хотелось порою невольно оглядываться, не заметит ли, не поймет ли лишнего кто из них, ведь теперь, в отличие от всех прошлых лет её жизни, у нее был реальный повод быть настороже.
