И Лада искала утешения у сестры, понимая, что этот-то человек, в отличие от запрещенной Уставом любимой, ускользнет и исчезнет из ее жизни куда скорее, ведь Система всегда добивается своего, и этому ребенку никуда не деться от ее жестких рук. Пожалуй, Ладе было странно осознавать это, но она чувствовала себя не менее родителей ответственной за воспитание и будущее Ины - быть может, оттого, что в глубине души не чувствовала себя частью Системы и хотела бы показать сестре мир своими глазами, даже если сама боялась этого, понимая, какую угрозу навлекла бы на нее. А это противоречило всему. Девушка смотрела на сестренку и пыталась вспомнить себя в ее возрасте, пыталась понять, что может происходить в ее маленькой, кучерявой головке – и не могла. Тот факт, что ни с кем иным, как с Ладой, Ина не была так ласкова и ни к кому иному не льнула украдкой так жадно и нежно, заглядывая в лицо своими огромными серьезными глазами, заставлял что-то внутри девушки трепетать. Раз за разом она тихонько напоминала младшей основные правила поведения, напоминала о недремлющих камерах, напоминала обо всем, что могло бы привести к беде в случае небрежности…и, не сдержавшись, украдкой гладила ее по спине или брала на руки под каким-то невинным предлогом, просто чтобы ощутить тепло ее маленького, детского тела и чтобы отдать ей частичку своего – в двойном размере. Хотя, что там, в двойном, в тройном, ведь самой Ладе оно казалось избыточным сейчас, и отдавать его виделось ей единственным желанным и доступным удовольствием.
Ии не хватало катастрофически. Не хватало ее легких объятий и вкрадчивого, приглушенного голоса, не хватало попросту даже ее мнения и советов, столь важных для Лады в этот непростой период, но назло себе Лада училась жить без них, училась уже сейчас играть новую роль - роль взрослой, роль жены, роль человека, о котором у новой семьи не будет предвзятого мнения. У которого рядом, в соседней квартире, не будет светлого друга с одним на двоих безумием, а в квартале от дома – подземелья, пьянящего недозволенной свободой речей. Только вот, думая об этих самых ролях и мнениях, девушка всё более и более убеждалась, что снова ничего не меняется в болоте Среднего Сектора, и снова именно этот образ как нельзя более удобен, полезен и попросту безопасен для нее в новой жизни. Что ей не избавиться от этого проклятья, которое она сама выбрала для себя.
Тихий и увядающий, август закончился. Пришла осень.
***
- Сильнее!
Удар.
- Сильнее, Вайнке!
Удар.
- Сильнее! – Громкий голос Мастера отливал металлом. - Я не из фарфора, Вайнке, сильнее.
Снова удар и снова Алексис перехватывает его руку. И пусть это действительно лишь занятия и тренировки, однако Пан не может пересилить себя, когда дело доходит до Алексиса. Эти проклятые тренировки, всплывшие невесть откуда, словно сводили на нет все его новые успехи и достижения, разрушая всё на свете. А энергия тем временем бурлила в мальчишке как, кажется, никогда прежде: второй раздел Устава мальчишка сдал на 77 баллов, став, таким образом, третьим после Артура и Колина (братья по-прежнему не поднимались выше отметки 67), и даже Антон отметил то усердие, с коим дома Пан обкладывался учебниками – как вдруг начались они. Нет, драться мальчишке доводилось отнюдь не раз и не два, и в этом он был весьма неплох, но то было другое, то было махание кулаками, а не какие-то там навороченные приемы борьбы, которые теперь портили ему жизнь. И если на основных занятиях с тренером еще возможно было порой как-то совместить эти захваты и подсечки со своим нескладным длинным телом, то на контрольных с Мастером Брантом словно срабатывал какой-то стоп-кран, заклинивавший все и без того недостаточно отточенные движения Пана, отчего хотелось не то взвыть и выйти через окно, не то начистить его красивую мордашку как, в прямом смысле слова, рука возьмет.
- Еще раз! – Голос Мастера звучал властно и сильно, ему нельзя было не повиноваться, недопустимо, невозможно. И снова неудача, и Пан, получив короткий и меткий удар под ребра, сгибается пополам, хватая ртом воздух.
- Следующий. Рот, Артур!
Удар – поворот, удар – снова мимо. Молодые люди двигались четко и красиво, каждое движение, пронизанное силой, было просчитано, казалось, до миллиметра; даже тяжело дыша сквозь сжатые зубы, Пан невольно любовался ими и любовался Мастером, проклиная себя за свою слабость – отнюдь не физическую слабость, - и невольно, наверное, завидовал им и сердился оттого еще больше – на себя.
Удар, захват, и вот уже Алексис прижимает Артура к себе, сдавив поперек горла сгибом локтя его шею; невысокий паренек сипло дышит, замерев, едва касаясь носками мягких спортивных ботинок пола. Секунды тянутся, кажется, бесконечно долго, и терпение Мастера лопается:
- И дальше, Рот? Будешь ждать, когда противник свернет тебе шею? – Он шевелит рукой, явно желая показать кадету, как тот сделает это, и Артур шумно выдыхает, зажмурившись, потом дергается, безуспешно пытаясь попасть пяткой в сгиб щиколотки противника, но Мастера не взять столь простым приемом.
