Наверное, никогда прежде в своей жизни Мастер не чувствовал такого разлада внутри, такого несогласия с самим собой и такого экстаза, впервые за двадцать лет не думая о том, что будет после того безумного порыва запрещенного законом живого сердца – и это было сложно. Сложно было оставаться сухим и холодным, сгорая изнутри, сложно было быть непредвзятым, когда он опять писал тесты через пень-колоду, сложно было читать уставные лекции, когда мир летел вверх тормашками… И совершенно удивительным было то, какое необъяснимое спокойствие внезапно окутывало все его, Алексиса, существо, когда этот мальчишка просто был рядом, когда он просто смотрел на него и говорил с ним – вот так, в маленькой аудитории с бледно-желтыми стенами, среди прочих мальчишек-первокурсников, отвечал выученные уроки, ошибался, исправлялся, был таким по-человечески настоящим… И Алексис справлялся. С головной болью и преподавательскими совещаниями, с собственной усталостью – моральной, ведь физическая, ломившая все тело после регулярных тренировок, помогала лишь ненадолго перекрыть первую, - с раздиравшими изнутри противоречиями… Покуда у него была возможность видеть лихорадочный блеск в серо-зеленых глазах, смотрящих на него со второй парты, Алексис справлялся со всем на свете. Это было по-своему легко и по-своему тяжело, и молодой человек не мог объяснить собственного состояния, не вписывающего ни в какие из определений, когда-либо прочитанных им в учебных книгах. Потому что все учебные книги до одной можно было просто взять и стереть из всех программ и вообще из жизни человеческой, ибо она всё больше и больше, всё явственнее оказывалась для Мастера чем-то совсем иным, не похожим ни на один параграф, описывающий существование достойного гражданина Святой Империи.
И никогда прежде Алексис не знал, что прятать под маской безразличия рвущееся наружу сияющее счастье, оказывается, куда сложнее, нежели все злость, страх и боль вместе взятые.
Солнечный и головокружительный, август закончился. Пришла осень.
========== Глава 23 Прилежание ==========
Август вышел какой-то суетный и быстротечный: Лада работала, знакомилась с родителями Карла, да и с самим Карлом по большому счету, ведь она его почти не помнила с тех немногочисленных встреч в детстве, когда вечерами они, пятилетние, висели вверх тормашками на лесенке во дворе дома. По сравнению с тем мальчишкой, чей смутный образ отпечатался в памяти Лады, Карл оказался теперь совсем взрослым мужчиной выше ее отца ростом, темноволосым и весьма непримечательным внешне. Жили они, хвала Империи, в том же одиннадцатом квартале, что и семья Карн, только не доезжая несколько улиц до десятого, что на деле оказалось дальше, чем девушке всегда думалось. Ладе за ее не очень долгою жизнь по Среднему Сектору путешествовать доводилось не так-то много, как, наверное, хотелось бы, хотя едва ли она часто задумывалась об этом: кроме родного одиннадцатого квартала девушка бывала еще в двенадцатом, десятом и девятом – мимоходом, едва ли считается. Отца тогда какие-то знакомые с предпредыдущей работы попросили съездить к их родне с обследованием, ребенок подцепил какую-то заразу, пытаясь вылечить подобранного на улице раненого голубя. Ему, разумеется, здорово потом влетело от родителей за такие глупости, но восьмилетняя Лада о том особенно не задумывалась – для нее непростой задачкой было всеми правдами и неправдами уговорить отца взять её с собой в это, как ей казалось тогда, почти что кругосветное путешествие. Только по итогу вышло, что почти ничего, кроме одинаковых, полутемных улиц, залитых светом фонарей, девочка из окна рабочей отцовской машины так и не увидела, а девятый квартал произвел на нее впечатление ничем не отличающегося ни от десятого, ни от одиннадцатого. А в двенадцатом Лада бывала три-четыре года назад почти регулярно: Ина, несмотря на работу врачей в Центре Зачатия, оказалась не вполне здоровой, с жуткой аллергией на всё, что только можно и нельзя представить, а за препаратами, необходимыми для постепенного приведения в норму её физического состояния, семью Карн направили в двенадцатый квартал за неимением их в одиннадцатом. Мама тогда была сильно занята с малышкой постоянными процедурами, вот школьнице Ладе и приходилось путешествовать, по два часа трясясь в автобусе в пробке на переезде второго уровня. Девчонка тогда позволяла себе время от времени чуточку задерживаться, глазея в магазинах на то, чего в их квартале отродясь не появлялось, хотя денег всё равно никогда не было достаточно – так соседний квартал и остался для нее чем-то немного загадочным, а воображение не раз рисовало ей удивительные и невозможные диковинки, которые, должно быть, доступны людям в пятнадцатом или шестнадцатом кварталах. Страшно, правда, даже и представить, сколько часов тащиться туда в душном автобусе…
