«Хвала Всеединому, что я из разнесчастного пятого, - пронеслось в кивнувшей голове мальчишки, - сеструха хоть успеет появиться на свет без этой дряни. Надо бы позвонить матери, узнать, есть ли у нее уже имя… Пусть хотя бы из четырех букв придумают, пока не поздно».
Разговор с Антоном, конечно, ни на какую учебу мальчишку не настроил – скорее даже наоборот, еще глубже окунул в странную, горьковатую меланхолию, граничащую вместе с тем с нервозностью, которая давно уже владела им безраздельно и самому ему ужасно не нравилась. Штоф – это так, последний штрих к общей декорации, лишь нелепый способ отвлечься от мыслей о собственном, съехавшем с катушек мире.
“Важно, что жизнь всегда дает нам то, чего мы меньше всего ожидаем”.
И почему тогда, в парке, ему так отчаянно и наивно хотелось услышать другое, то другое, чего он никогда не услышит от того человека? Почему ему все еще так больно от чего-то, что он придумал себе сам?.. Брант, конечно, слепой идиот - не то правда не понимает себя, не то попросту боится, - только обидно было всё ещё почти до отчаяния, обжигающего и безысходного. Отчаяния оттого, что Пан слишком хорошо знал и понимал, что хочет невозможного, несбыточного - и хочет так жадно, что ни о чем другом не может и думать. Зачем он вообще задал этот дурацкий вопрос? Знал же…
Бранта хотелось ненавидеть - и не получалось, как не получалось и не вспоминать постоянно тот разговор, как конфету обкатывать во рту каждое слово, что было произнесено тогда. Легче размозжить себе голову и забыться, чем перестать чувствовать это - проклятое слово, которое невозможно произнести вслух. Оставалось только прикусить губу и молча давиться собой.
Святая Империя, какой же он жалкий.
Дни шли, в Академии ничего не менялось. Колин по-прежнему держал курс на сближение, время от времени вытаскивая Пана за компанию подышать воздухом, пока сам курил, бесконечно о чём-то болтая (от чего Пан всё чаще отказывался по причине отвратительной погоды), Артур и Ники держались отдельно, и враждебная язвительность последнего, кажется, всё больше шла на спад. Стеф за первой партой третьего ряда порой казался Пану призраком, телом молчаливо зависшим в этом мире, а разумом – в каком-то ином, откуда вытащить его едва ли представлялось возможным. Фигура Стефа угнетала их – всех, включая даже некоторых Мастеров и Наставников, кто вёл занятия у четвертой группы не столь часто, как Брант и Берген. Напряжение в классной комнате день ото дня лишь возрастало.
Возвращаясь в эти дни в общежитие после занятий, Пан как-то раз поймал себя на том, что почти беззвучно напевает себе под нос одну песню, услышанную давным-давно, и лишь снова сжимал зубы, прогоняя видения тех дней. Всеединый сохрани, как же тоскливо без Марка. После того вечера, однако, еще на много дней вперед тоскливо стало не только без Марка, но и без музыки, о которой прежде мальчишка вспоминал так редко. Разумеется, не хвалебным Имперским гимнам, подобным стихам без мотива, но той музыки, которую несколько раз ему довелось услышать – и хватило этих раз на всю жизнь. Именно в такие тяжелые и мрачные вечера год-полтора назад они с Марком изредка вытаскивали друг друга в одно сомнительное заведение, исцеляющее от всех душевных недугов: в Среднем Секторе существовал так называемый подпольный бар (ни организаторы, ни посетители которого не знали значение последнего слова, но так уж было почему-то положено называть), где по вечерам порой можно было послушать старые записи, невесть кем и как сохраненные. Сперва «Пункт», после - «Станция», хотя это название и не прижилось, а как называлось это место сейчас, Пан даже не знал, да и как он туда теперь заявится? Хоть мальчишка и помнит в лицо всех их постоянных посетителей (равно как и они его, наверняка), не может же он появиться там в кадетской форме Высокого Сектора, распугав всех и вынуждая заведение тем самым к очередному переезду, которые и без того были весьма частыми в целях безопасности от внезапной облавы. Однако и в штатском была угроза – теперь уже для самого Пана, ибо быть остановленным без формы в Среднем Секторе было бы для него чревато не самыми приятными последствиями, а прикрываться секретными заданиями (да и попросту красиво врать, импровизируя) мальчик, к своему неоднократному сожалению, умел далеко не так виртуозно, как ему всегда хотелось.
Да и вообще, в определенный момент Пан заметил, что страх стал чересчур уж частым его спутником, чего давно уже не было прежде… Почти пятнадцать лет жизни в Среднем Секторе, четыре из которых к тому же были проведены в общеобразовательной школе, дали ему достаточно представлений о том, что можно, что нельзя, а что нельзя, но можно, если очень уж хочется. Надо признать, в последнем он весьма неплохо преуспел, начиная с захлестывающих эмоций, выливающихся в драки со старшеклассниками на старой фабрике и заканчивая дружбой с соседом по парте, Марком, и их совместными походами в тот самый «Пункт», он же «Станция».
