- Да, почему бы и не про Яниша? – Безразлично отозвалась из родительской комнаты мама, и Лада едва сдержала очередной вздох. Как они могут так?.. Как они могут так жить – вслепую, на ощупь, по чьим-то подсказкам и наводкам, словно болванки на руке кукловода… Ничего не замечая – и не желая замечать – в суете будних дней. Лада снова подумала о сестре, какой тихой и неразговорчивой та всегда была, словно не по-детски напряженной и настороженной, и поняла, что сама была почти такой же в свои давно уже ушедшие четыре года… Только в ее закрытой на тяжелый замок душе тогда бурлила жажда приключений, о которых, даже почерпнутых из одобренных Системой книг, оставалось лишь безнадежно мечтать.
- Мам, а можно - “О трех храбрых?”
Наивная и очень детская, эта книга о трех юных Средних, выслеживавших беглых диких из Низкого Сектора, была едва ли не в наибольшей мере именно тем, что в свое время вдохнуло в Ладу жизнь и глупую мечту стать однажды хоть чем-то нужной этому миру… Разумеется, все это было не более чем наивностью недостаточно взрослого человека, ведь Ладе, рожденной девочкой, ничего подобного и на горизонте не светило, но сам факт того, что она словно бы втайне от самой себя умела мечтать… Даже это порой казалось законопослушной девушке огромной дерзостью. Интересно, Ине понравится “О трех храбрых”? Лада Карн вдруг подумала, что она, на самом деле, не имеет ни малейшего представления о том, что вообще происходит в голове у малышки, с которой живет в одной комнате все четыре с небольшим года жизни той, и все же искренне волнуется за сестру, и боится однажды увидеть подросшую Ину такой же мертвой, безвольной и бесцветной, какими были их родители, и какой всю жизнь была она сама. Или не всю жизнь? Считается ли та детская игра воображения чем-то большим, нежели бесплотной фантазией? Считается ли, если теперь она выросла и даже не знает, чем внутри себя живет её сестра?
- “О трех храбрых” ей не рановато ли? - Голос отца донесся из кухни чуть приглушенно.
- Но вы же мне читали… - негромко напомнила девушка, снова, не отдавая себе отчета в том, потупив в пол глаза, хотя в прихожей уже не было никого, кроме нее – и, разумеется, недремлющих камер наблюдения. Она поспешно забрала за ухо непослушно выбившуюся прядь светло-каштановых волос чуть длиннее острого плеча, и поспешила вслед за отцом на кухню.
- Ты уже взрослая была, лет восьми же. - Гнул свое отец, продолжая чем-то шуршать, пока мать переодевалась в родительской комнате, чтобы не побеспокоить произведенным шумом младшую дочь, уже успевшую заснуть, даже не переодевшись из уличного платья, свернувшись калачиком на своем не застеленном кресле.
- Пап, я в восемь уже к школе готовилась… и сама читать умела, - робко возразила Лада, - может, ты с Лорой меня путаешь?..
О Лоре, старшей сестре Лады, в семье говорить было не принято – негласно, не как о ликвидированных, которых словно стирали из памяти и истории, но каждый почему-то прекрасно отдавал себе отчет, что не нужно называть её имени лишний раз. И всё же молчать о ней было сложно, по крайней мере Ладе, которая всю жизнь хотела узнать о сестре хоть чуточку больше и с жадностью ловила каждое оброненное вскользь слово или намек. Лоре теперь было бы уже двадцать три года… Девушка не помнила ни лица, ни образа старшей – ей ведь лишь два дня как исполнился годик, когда первую дочку Эрика и Дары Карн, семилетнюю, какой-то безмозглый водила сбил насмерть, не справившись с управлением на не по-мартовски обледенелом выезде их жилого комплекса. С тех самых пор вот уже шестнадцать лет Лора оставалась словно призраком, витавшим едва заметно за спиной Лады, и последней казалось порой, что родители, особенно отец, чаще смотрят ей за плечи, чем в лицо.
- Да что ты говоришь? - Кажется, мужчина был так искренне удивлен этим откровением, что даже оторвался от своих дел и посмотрел на среднюю дочь долгим, изучающим взглядом, словно силясь узнать в ней кого-то другого, давно забытого, но быстро опомнился и снова взял себя в руки. - Ну, может, и не в восемь, но уж всяко не в пять лет, Лада. И вообще, ты разве что-то помнишь?..
А Лада помнила, отлично помнила, как отец, еще молодой и здоровый, без седины в густых темных волосах, держал ее на коленях на их старом, кирпичного цвета диване, который уже давно был отправлен на базу переработки мусора. Помнила, как воображала папины колени сидением скоростного монорельса на третьем, самом высоком уровне дороги (где ни разу сама не ездила, ведь третий уровень вел ни много ни мало в Высокий Сектор, а ей там делать было совершенно нечего), и как почти уже видела образы мелькавшей под окном паутины дорог…
