- “Трех храбрых” Ине еще рано, верно. - Кивнула вошедшая Дара. Она ведь это говорит, только чтобы против отца не идти, да? Гнев и обида на мгновение вспыхнули в сердце Лады, и девушке осталось лишь поджать губы, сухо кивнув в знак согласия с родителями. И как же ей донести до Ины эту неподъемную гору идеи, что она - “единственная”, а не “одна из”?.. Как, в нерушимой клетке Системы, что бы не сломать и не раздавить жизнь сестры - и самой не стать после этого жертвой её же доноса? Лада путалась, сама не всегда понимая, чего хочет – равно для себя и для Ины, - но вот чего с ними быть не должно – это девушка осознала уже давно, и тем более скрывала, запирала внутри себя, чем осознавала, что никогда не получит желанного. Так не стоит и голову забивать.
Интересно, что сказала бы сейчас Лора?..
***
Пан почти что вывалился из кабины психо-колбы, срывая зафиксированные на висках провода и едва сдерживая сильнейший рвотный позыв. Если головокружение еще можно было списать на побочный эффект подключения к системе виртуальной реальности, то это… Перед глазами мальчика все еще стояло зрелище размозженного выстрелом черепа его отца, своих рук, перепачканных их с матерью кровью, и всего того, что ему только что пришлось сделать, и желудок снова безжалостно скрутило спазмом. Казалось, прошла целая вечность, пара часов, может, и больше, но циферблат на противоположной стене убеждал мальчишку, что в кабине он провел меньше десяти минут. Только теперь, подняв глаза к часам, он увидел внезапно, что стоит, такой жалкий и беспомощный, перед едва ли не целой шеренгой Высоких. Страх, отвращение и легкий аффект во все еще замутненном сознании словно рукой сняло за какую-то лишь долю секунды, мальчишка резко выпрямился (все же невольно ухватившись за распахнутую дверцу психо-колбы, когда в глазах снова потемнело) и посмотрел каждому из стоящих перед ним людей в глаза долгим, пронзительным и обжигающе ледяным взглядом. После секундной паузы они кивнули, разом, почти как один, кроме двух пожилых людей, что ненадолго замешкались, словно в сомнении, и невысокий худой человек, что стоял левее всех, указал Пану на коридор, которым он должен был следовать дальше. Это всё? Он прошел? Ноги Пана едва ощутимо дрожали, когда он отпустил, наконец, дверцу и двинулся в указанном направлении к выходу из этого проклятого помещения. Тошнота всё еще не отпускала ни на мгновенье. Проклятье. Понятно, отчего никто из взрослых не стремится говорить об этом…
И слово бы кто-то другой, из самого дальнего закоулка его сознания вдруг тихо шепнул ему: «Хорошо, что Брант не видит».
Оказывается, полдень минул уже много часов назад, когда Пан вышел из строя и направился к указанной ему психо-колбе. По правде сказать, мальчишке весь уходящий день от начала и до конца виделся каким-то сплошным месивом, размазанным, невнятным, бредовым. Если напрячь извилины, то словно сквозь муть тумана прояснялись воспоминания о том, как после «зеленого» коридора он очутился в какой-то тесной приемной, где получил, наконец, пластиковую карточку паспорта, белую с синим уголком как у всех Средних, подтверждающую, что действительно стал полноценным человеком. А в голове почему-то носились странные мысли о том, готовы ли паспорта на тех, кто не пройдет обряд? И что с ними будет в этом случае? С паспортами, в смысле. Да и с людьми вообще-то тоже…
Теперь же Пан лежал на большой родительской кровати, раскинув руки, и, не мигая, глядел широко раскрытыми серо-зелеными глазами в белый потолок, казавшийся в поздних летних сумерках, наползающих в комнату через стеклостену, почти синим. Светлая, цвета соломы, челка щекотала щеку - надо постричь, а то в школу не допустят… Интересно, сколько времени прошло? Родители даже не позвонили узнать, как его дела… По немому потолку ходили, мерцая, кляксы темной крови. По стенам, по рукам – кровь постепенно заливала всё, а потом куда-то исчезала, чтобы снова и снова пролиться. А может, родители не звонили, потому что все эти психо-колбы – очередной обман Системы, а на самом деле он убил их по-настоящему? Вышиб отцу мозги и… мать… оооо, что он сделал… Мальчишка, едва ворочая собственным телом, перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, чтобы только не видеть опускающегося потолка. К диким, надо к диким забыть сегодняшний день и никогда больше не вспоминать! Главное – у него есть эта поганая карточка, а все остальное не важно. Всё остальное совершенно не важно…
То, что родители не спросили, как у него дела - это на самом деле хорошо, ведь засомневаться в его благонадежности было бы жутким оскорблением… Да и вообще вызвало бы массу подозрений, если звонок прослушивается. Нельзя же, в конце концов, просто так подойти к человеку после Обряда и спросить, как он себя чувствует. Подтянувшись на локтях, Пан переполз по кровати к тумбочке и стащил с нее на подушку древний родительский ноутбук, каких не выпускали уже, кажется, последнюю пару лет или даже больше.
