Все выходные дни, с которых начался новый год, Карл пребывал в каком-то удивительно благостном настроении – не то отдых так на него подействовал, не то все самые острые вопросы между ним с Ладой как-то сами собою оказались исчерпаны и закрыты. Но даже когда Лада вернулась слишком поздно со своего последнего «собрания» «Зеленого Листа» - а случилось это из-за того, что, выходя на своей остановке из вагона, девушка умудрилась как-то страшно неудачно поскользнуться и пребольно потянуть лодыжку, еле доковыляв до дома к комендантскому часу, молодой человек только покачал головой, скорее соболезнуя, чем укоризненно, и отправился на кухню заваривать чай. Чай, кстати, Карл добыл у кого-то из своих сотрудников, ездивших неделю назад по делам в шестнадцатый квартал, какой-то чудной и мудрёный, очень бледный, однако нежно и сладко пахнущий цветами, отчего Лада, едва удержав себя в руках, впала в тихий восторг. В родном одиннадцатом она такого отродясь не видела и не пила.
Первые дни января Лада провела в отупляюще благодушном безделье. Ходить она почти не могла – только хромать по квартире, от комнаты до кухни да санузла, и больная нога стала неожиданно уважительной причиной отдохнуть от бешеной кутерьмы последних дней декабря, которые, как сама она осознала с запоздалым удивлением, немало её вымотали – скорее морально, чем физически. Нина с Веей единодушно согласились позволить девушке задержаться дома еще на пару дней, продлевая её выходные аж до пяти суток. Почти как зимние каникулы в былые школьные годы – те так вообще неделю длятся. Удивительно, но, несмотря ни на что, Ладе было хорошо. Неинтересные старые сериалы по телевизору, постельный режим и окончание холодной войны с мужем, дурацкие разговоры ни о чем – всё стало, наконец, как-то само собой просто, и не хотелось думать ни о каких «но», о которых можно было бы друг другу напомнить. Хотя есть ли смысл бередить всё то дурное, что только-только утихло и успокоилось? А, кроме того, разумеется, воспоминания о светлых вечерах с Ией грели её изнутри теплым огоньком любви и благодарности. Воспоминания о странных разговорах, которые они вели тогда, о тайнике под потолком – всё это отзывалось в сердце девушки тихой радостью, и никакие мысли о том, что самое страшное теперь только начинается, не могли её пересилить. Потому что забыть всё это будет невозможно – никогда. И одно только это может сделать её счастливой так надолго…
В один из этих ленивых дней, когда Карл уже вышел в смену на завод, к Ладе ненадолго заглянула после работы мать – Ина, оказывается, впервые вернулась в тот день из садика домой одна и, позвонив маме, заявила, что бы та не волновалась за нее, а ехала лучше навестить сестру, «у которой болит ножка». Святая Империя, ну как, ну зачем, ну разве можно скрывать это безумное тепло, улыбкой озаряющее лицо от таких чудесных новостей?.. Сидя напротив матери за столиком на тесной кухне, Лада вдруг подумала о том, как же невыносимо мало на самом деле в своей жизни говорила с ней, по-человечески говорила, а не болтала о каких-то глупостях, как же плохо она знает эту женщину и как никогда, оказывается, даже не задумывалась об этом, не то что не пыталась этого изменить…
- Скажи, мам… - чуть неуверенно начала девушка, когда короткий дежурный разговор о том, как обстоят дела на работе, был закончен. – В твоей жизни есть что-то, что ты хотела бы изменить, или тебя всё в целом устраивает?
- Конечно, я хотела бы, чтоб Лора была жива. - Коротко и чуть напряжённо отозвалась Дара Карн, глядя куда-то в сторону, будто разглядывая бледные обои. Лада, кажется, чуть замялась. Вот дура, могла бы и сама догадаться…
- Ну… нет, из того, что ты сама реально могла бы изменить…
- Я могла бы держать её за руку, когда мы выходили на улицу. – Девушка увидела в глазах матери отчуждение и давно позабытую горечь и очень ясно вдруг поняла, как далеко они с Ией на самом деле зашли, сами того не заметив, и поняла, что уже не сможет задать этот вопрос снова.
