А если серьезно, то давно уже он не просыпался по утрам в таком хорошем настроении – да хотя бы вообще в нормальном настроении, а не с желанием не просыпаться вовсе. Повода для этого, по большому счёту, не было, несмотря на то, что впереди ждали полтора почти полностью свободных выходных дня, а что с ними делать, мальчишка толком еще не придумал: в Средний ехать – это неизбежный разговор с Марком. Надо, конечно, но стрёмно. Как-нибудь в следующий раз. В Высоком оставаться… Алексиса фиг куда вытащишь, он и без того весь вчерашний день был дёрганый, будто на поезд опаздывал, с Колином теперь вообще непонятно, что делать… Не с Антоном же сидеть целый день, да еще и в такую чудную погоду. Ладно, всегда же можно, как и в Среднем когда-то, отправиться куда глаза глядят в поисках «неисследованных территорий», где он никогда раньше не был. Заодно взять с собой форму, раз так и так вечером собирался дойти, наконец, до большого спортивного зала…
Сладко потянувшись, Пан вылез из-под одеяла, оделся и, закинув в рюкзак смену одежды и какие-то еще мелочи, тихо выскользнул из комнаты. В общежитии было людно – и в коридорах, и в столовой, и на проходной – впрочем, как и всегда по утрам в субботу, когда все, вне зависимости от расписания занятий, вместе, словно муравьи в муравейнике, управляемые единым разумом, отложив свои дела, собираются и стекаются в одно и то же место. Здесь, на территории Высокого Сектора, ежесубботние собрания в молельном доме, к которому были прикреплены кадеты Академии, для Высоких и Средних проходили раздельно. Вернее даже было бы сказать, что существовало два разных молельных дома, прикреплённых к Академии: один - для Высоких, другой – для Средних. Не удивительно в общем-то, учитывая, насколько сильно, должно быть, рознятся их тексты… Вообще над всей этой религиозной мишурой Пан никогда особенно не задумывался, принимая её как некую данность, которую не выбирают – тот же Устав по сути, только переложенный на другой лад. Трата времени, конечно, но от нее никуда не деться, всё равно что сказать, что не хочешь ходить в школу, потому что тебе там не интересно. Сегодня, однако, острое нежелание встречать на собрании всех своих знакомых пересиливало все прочие чувства, отчего Пан еще долго просидел в столовой, листая новости социальных сетей, в очередной раз пытаясь не думать ни о чем, что тревожило его уже так долго. Потом, наконец, поднялся и, подхватив рюкзак, направился к молельному дому, располагавшемуся в двух кварталах от Академии. Если пройти еще пару кварталов дальше, упрёшься в стену и восточные ворота, связывающие Высокий Сектор с объездной автострадой Среднего…
А на улице было солнечно и тепло, только это сейчас почему-то совершенно не радовало. Удивительно всё же, как стремительно падает настроение, если возвращаться из собственных мыслей к окружающей его реальности, в которой, хочешь – не хочешь, приходится как-то жить. Какой же ты всё-таки идиот, Пан, когда же ты уже поймешь, а, главное, признаешь, что у тебя нет ни единого малейшего шанса на исполнение твоего желания? И не имеет никакого значения, где и что ты будешь делать сегодня, завтра, через неделю… Ничего не изменится, хоть ты об стену расшибись. В лучшую, разумеется, сторону не изменится…
Святая Империя, как же ему всё это надоело.
Всё, в этом главная загвоздка. Весь мир. Вся его суть. Потому что выхода нет, как ни крути… Не сломают тебя, так сломаешься сам. И, чем лучше ты относишься к человеку, тем хуже в итоге ты можешь ему сделать, тем сильнее подставишь его под удар.
А главное, кому скажи, сразу ответят, что тебе ж пятнадцать, это всё возрастное, это глупости, это пройдёт… Вырастешь – поймёшь, что всё на самом деле нормально.
А если не пройдёт? (Опять это проклятое «а если?»)
Нет, серьезно. Если не пройдёт? Вырасти, жениться, упахаться на работе и сделать вид, что ты как все, ты нормальный, что так всегда и было, что никогда не был живым? Никогда не чувствовал, не любил и не хотел удавиться от всего этого? Только делать вид тогда нужно уже сейчас – полгода назад нужно было делать вид, а теперь поезд ушёл, теперь остался только тот треклятый вопрос: «а дальше-то что?»
А ничего.
Дальше – ничего. Дальше по кругу – не сломаешься сам, так сломают тебя.
А если «пройдёт» только у кого-то одного из них – тогда что? Если у кого-то «пройдёт», а у кого-то нет. «Пройдёт», слово-то какое идиотское – мимо, что ли пройдёт? Мимо уже не пройдёт, поздно… А, может, он вообще не хочет, чтоб у кого-то что-то «проходило», может, ему так хорошо? С чего он вообще должен этого хотеть? Нет, а правда, лучше же, чем не чувствовать вообще ничего, будучи нормальным…
А ведь кадеты, все как один в идентичной чёрной форме, стекающиеся одной и той же тропой к молельному дому, и правда похожи на муравьёв.
