- Да. Она помогла мне с людьми и досмотром – вернее, его отсутствием. Зачем мне всё это нужно, она тоже не знает – хвала Империи, в охранке люди приучены не задавать лишних вопросов. Я сказал ей, что не знаю сам, насколько могу задержаться, но рано или поздно меня начнут искать, и рано или поздно даже она что-то расскажет. – Голос его звучал мрачно и напряженно. - Так что всё это – куда скорее отсрочка, чем спасение. Прости, я не смог сделать больше.
Куда уж больше?.. Пан не ответил, пытаясь привести сумбурные чувства хотя бы в маломальский порядок. Ну, кто тут думал, что ему всё надоело? Получил? Ааааа, проклятье… Слов, хоть сколько-то подходящих для описания происходящего, у Пана не было, было только странное ощущение, что все внутренности смотали жгутом и затянули в узел, - тошнотворное, болезненное и никак не дающее голове заработать нормально.
- Страшно? – Тихо спросил вдруг Алексис, задумчиво и словно невидяще блуждая взглядом по мрачным стенкам фургон.
- Вот еще… - вспыхнул тот.
- А мне страшно, Пан. - Мальчишка уставился на молодого человека изумленно, едва ли не потрясенно: что бы Алексис – и сказал такое… Глаза Высокого меж тем смотрели на него мягко и просто, кажется, так честно, как никогда прежде, чистые, как у ребенка, словно надрывая что-то внутри своей ясной синевой. По крайней мере, Пану захотелось сжаться в комок от этого взгляда, да и слова, такие едкие, будто все разом присохли к языку. Алексис слабо, вымученно улыбнулся и потрепал его по волосам. - Даже не знаю, из-за чего больше: что нас могут в последний момент поймать или что всё это действительно удастся. - Он качнул головой, словно отвечая каким-то собственным мыслям, потом отмахнулся от них. - Прости, парень, - голос его все равно звучал рассеянно, - нужно быть сильным и всё такое… А всё равно ведь не хочется быть ликвидированным, когда едва начал жить… Прости, что втянул тебя во всё это… - мальчишка лишь горько усмехнулся, не веря собственным ушам, и качнул головой. - И, знаешь, если завтра, правда, конец мира… Спасибо, Пан. Я так многому у тебя научился. У тебя, с тобой, и из-за тебя… Спасибо.
Наверное, его глаза в этот момент Пан запомнил до конца своей жизни.
***
Комната была маленькая, с узким, вытянутым горизонтально окном под самым потолком. В комнате все было белое – пол, потолок, стены, постельное бельё… Судя по свету, пробивающемуся через щель окна, сгущались сумерки – это если освещение там, снаружи, было естественным, а не настроенным ими на необходимую им волну. Прожившая всю жизнь в аквариуме стеклостен, при отсутствии последних Ия чувствовала себя странно – чувствовала бы, если бы это сейчас тревожило ее хоть немного.
Итак, сколько ей быть здесь? Год, два, десять? Вынесенному приговору Ия не верила, просто знала, что выйдет отсюда значительно раньше – вопрос только в том, как она покинет это помещение, повстанцем или куском мяса для опытов? По крайней мере, другие варианты в её голову идти пока отказывались. Для начала нужно выяснить, есть ли в комнате камеры. Разобраться с режимом дня. Понять, как организована охрана, попробовать дотянуться до окна и выглянуть наружу…
«Ах, Ия Мессель, как всегда в своём репертуаре – еще не поняла, что произошло и где находится, как уже продумываешь побег…»
Девушка сидела на узкой койке, уткнувшись подбородком в колени, и что было сил пыталась вспомнить, как оказалась здесь – да и где «здесь»? – и понять, сколько времени прошло с того момента, как она отключилась.
Когда подсудимые покинули зал суда и спустились с крутых ступеней крыльца Дома Управления к фургонам, припаркованным чуть в стороне, глаза Ие, как, скорее всего и Ладе, завязали, и она не была уверена, ехали ли они после этого в одной машине или разных (хотя отчего-то была уверена, что сидела едва ли не бок о бок с любимой, не решаясь поверить в это). Задавать вопросы, да и вообще говорить ей запретили – запретили таким тоном, что ослушаться действительно не хотелось, а потом, почти сразу после того, как фургон начал движение… Наверное, она что-то вдохнула, потому что дышать на мгновенье стало сложнее от какого-то едкого запаха, невесть откуда взявшегося, и девушка моментально провалилась в сон. Проснувшись, она обнаружила себя уже здесь, на узкой койке, переодетая в белый балахон сорочки. Старой одежды и своих вещей девушка нигде не нашла.
Ах, мама, мама, ты ведь тоже видела эти стены?
Странно, но утро этого безумного дня – «Зелёный Лист», Полина, тайник – казалось теперь каким-то совершенно нереальным, прозрачным, словно сон. Так значит, кто-то всё же был там вместе с ними в предпоследний вечер ушедшего года? Кто-то, кто всё узнал… Хотя теперь разве этим её удивить, если проверка докопалась до того, что было еще в начале осени? Внутри, где-то в груди, между рёбер и словно бы чуть ниже, было пусто и холодно.
Если всё это время она так упорно, уверенно и почти гордо шла именно к этому, к этой белой комнате, почему же сейчас эта пустота так мучительно разъедает её изнутри?
