Только тогда, на лестничной площадке, когда Алексис вдруг так жадно целовал его губы, эта его, Пана, установка внезапно дала трещину – и что теперь? Нет, Алексис всё-таки псих, причем псих, каких Империя не видывала! Потому что он настоящий даже будучи Высоким. Да, теперь в этом не оставалось сомнения: все взаправду, всерьез… «Тем страшнее» - хотелось сказать голосу здравого смысла, но мальчишка отбрасывал его, не стесняясь. Плевать. Сколько настоящих людей доводилось ему встречать за свои четырнадцать с половиной лет жизни - живущих, думающих, чувствующих?.. Пожалуй, что один только Марк. Ну и те, кого он видел, два раза в жизни побывав в подпольном баре, хотя их он не знал, и все они были раза в два, если не три старше него. Так вот, этот парень был настоящим. Был живым. И почему-то обратил свое внимание на несуразного Среднего.
Пану вдруг захотелось перемотать время назад и сделать всё иначе, изменить свою глупость, изменить себя – и тоже стать настоящим, и показать Бранту, что он тоже чего-то стоит, что он… не разочарует ожиданий Мастера. Просто не имеет на это права перед самим собой. Перемотать время и не говорить и половины тех глупых дерзостей, по-детски злых и непростительно слабых, не бросать ему в лицо обвинений, в которых он повинен только по факту их урожденного неравенства – Империя повинна, а не сам Алексис. Пан никогда не думал, что внутри человека может разом сосуществовать, взаимодействовать и бурлить такая уйма ощущений разом – или чувств, не приведи Империя вслух такое сказать. Разом проклиная себя последними словами и паря, окрыленный, в воздухе, возвращался он в общагу из парка, не веря себе, обдумывая и словно «перематывая» в голове каждое произнесенное Алексисом слово, каждую интонацию, каждый взгляд – ох уж этот взгляд, словно насквозь пронзающий раскаленной жердью от макушки до пальцев ног!
Тогда, после пройденного Посвящения, после железной хватки Алексиса на своем локте, Пану думалось, что грядет новый мир, начало новой жизни… как бы ни так! Ни учеба в Академии Службы Империи, ни одна на двоих с Антоном Штофом комната, ни лекции по праву, делопроизводству и физиологии, ни даже сияющие улицы Высокого Сектора – ничто это не дало ему новой жизни, пусть и здорово расширило границы его скудных познаний об Империи. Нет! Быть может, те поцелуи были первыми электрическими разрядами в грудной клетке – но только сейчас Пан, пожалуй, смог бы признать себя живым – не так, как то бывало считанные разы в их по-настоящему глубоких разговорах с Марком, но стремящимся к чему-то и до пьянящей одури жаждущим стать лучше, достойнее, взрослее.
Алексис Брант был человеком. Настоящим человеком из плоти и крови, таким близким, что можно было даже руками потрогать (ух и идиотом бы выглядел он, сделай это), человеком на несчастных пять с хвостиком лет старше самого Пана… Оказываясь при этом пришельцем с другой планеты. Его жизнь, его взгляды, убеждения, его возможности, бывшие для самого Мастера чем-то самим собою разумеющимся, словно отбрасывали кадета не на эти пять – на сто пять лет назад. Пан чувствовал себя дикарем, вышедшим из пещеры во Свет Империи и цивилизации; Пан проклинал себя за то, как с открытым ртом таращился на этого вычищенного, вымытого, выдрессированного и выученного человека подле себя, как жадно поглощал сыпавшуюся на него информацию, а главное – не понимая в упор, чем вообще мог оказаться интересен этому дивному созданию. И, тем не менее, он оказался.
