Алексис Брант был человеком. Да, как ни странно, это его, Пана, требование видеть в нем не только кадета, но и личность, имело свойство действовать и в обратную сторону! И сила личности Алексиса показалась мальчишке сногсшибательной. Если прежде то был в первую очередь Высокий, Мастер, учитель, то теперь, теперь это вдруг оказался молодой мужчина удивительно острого и цепкого ума, больших амбиций и ни капли не заниженной самооценки, кругозора настолько широкого, насколько то вообще могла позволить Система, железных нервов и… да, горячего сердца. Пан не знал, что значит это выражение, выцепленное им из какой-то полулегальной книжки давным-давно, знал только, что ничего хорошего – и что это именно то, что роднит и сближает их двоих теперь: Высокого и Среднего, Мастера и кадета, учителя и ученика, мужчину и мальчишку, жадных до настоящего и живого в мире мертвых и бездушных подделок. Осознание этого вводило почти что в какой-то необъяснимый экстаз – как и воспоминания о встрече, о стремительном, возбужденном шёпоте разговора, льющегося непрерывно почти три часа кряду, пока парни не спохватились о комендантском часе, о том, как из дебрей полудикого парка еще спешить до метро и поспеть в общагу… Казалось, проговорить можно вечно или даже еще дольше – настолько невероятно интересен был собеседник, как бы странно и смущенно ни чувствовал себя Пан перед ним, открываясь куда больше, чем привык, пожалуй, даже перед самим собой. Алексис тоже был открыт и до неловкости прям – Пан знал, разумеется, что никакой этой «неловкости» по правилам Системы быть не может, и все же с каждым произнесенным ими обоими словом что-то всё больше заставляло кожу покрываться мурашками словно от щекотки, и эта невесть с чего свалившаяся на голову откровенность смущала его. А Мастер был так приветлив и прост, словно всё происходящее было для него в порядке вещей, словно он проходил через это уже десятки раз… думая так, Пан отчего-то впадал едва ли не в паранойю, не желая признаваться себе же, что категорически отказывается верить в реальность того, что он по-прежнему и неизменно лишь один из кадетов.
Он не был им.
Диссонанс категорически противоречивших друг другу фактов сводил с ума. Но, даже несмотря на него, в глубине себя Пан знал все ответы и мог назвать вещи своими именами. Только тогда почему-то щеки – да что там, всё тело – начинали нестерпимо гореть, и сделать с этим ничего не выходило. Нет, того истерического безумия, что охватывало мальчишку после первого поцелуя, больше не было – но было что-то иное, глубже, спокойнее, увереннее и смелее, говорившее, что именно теперь они оба шагнули за край – как люди, а не человеческие фигуры в форменных костюмах.
Только вот одного теперь Пан не знал - как дальше? Снова на неопределенный срок, от встречи до встречи в бессменно наблюдаемых скрытыми камерами коридорах, ловя взгляды друг друга и разговаривая ими не хуже всех взятых вместе слов?… Пан знал, что теперь пройдена еще одна точка невозврата, после которой всё станет только сложнее, только запутаннее, знал, что никогда больше не сможет взглянуть на этого человека прежними глазами и никогда не увидит прежнего в глазах Алексиса, без оглядки на те простые, такие человеческие разговоры, которые они вели сегодня. Хотя, по большому счету, о будущем Пан сейчас не думал – да и каков смысл?
«Мы теперь вне закона, парень».
Он закрыл глаза на пару секунд, вдохнул, выдохнул и открыл дверь своей комнаты.
Первое, что бросилось в глаза Пану, стоило ему зайти внутрь, был страшный беспорядок, словно бы все помещение перетрясли, уронив в довершение картины пару раз на бок, словно кукольный домик. Антон обернулся, заслышав шаги соседа, и, кивнув в знак приветствия, продолжил приводить в порядок вещи в своем шкафу.
- Что… что здесь случилось? – Пан замер на пороге, судорожно перебирая в голове варианты, что и кому могло потребоваться искать в вещах кадетов.
- ВПЖ, - бесцветно ответил Антон, не отвлекаясь от своего занятия.
- Но… разве ВПЖ проводят не только в Среднем Секторе? – Мальчишке удалось быстро справиться с захлестнувшими его изумлением и отчасти так же испугом, хотя он и был уверен, что ничего запрещенного среди его немногочисленного имущества не хранилось. Голос его быстро выровнялся и зазвучал как всегда уверенно.
- Нет, здесь, в кадетском общежитии, скидок никто делать не собирается. В конце концов, здесь же тоже полно Средних.
