Сестра моя Лиля родилась 7 января 1921 г. в городе Мурманске, где служили тогда мои папа и мама. Значит, летом 1946 г. ей шел 26-й год. Я до сих пор не понимаю, как она выдержала всю эту поездку: от Баку через Москву до Потьмы, и вот теперь от Потьмы до Москвы. Видимо, правильно говорят, что молодость все одолевает. Мы нашли место в плацкартном вагоне. Место было сидячее, и Лиля сразу устроила меня спать. Но я спать не хотел.
Посадка прошла ранним утром. Лиля очень устала, она легла на мое место, а я сел возле окна на той же скамье, на которой она сразу заснула. Я прилип к окну. Со всех сторон дремали уставшие люди, мужчины и женщины, и за окном проносилась моя страна.
Я вспомнил, как воспитатели разучивали с нами песню «Широка страна моя родная», и вот эта родная моя страна мелькала за окном. Она была очень красивая, бескрайние поля сменялись густыми лесами и надо всей этой бескрайностью и волей висело голубое, ясное, как цветы скошенных незабудок, небо. Еще гуляя в лесах Мордовии, в окрестностях Потьмы, с воспитателями, мы наткнулись на группу вольных женщин, мордовок, одетых в яркие платья. Эти мордовки косили луговую траву. Видимо, косили с раннего утра, потому что некоторые валки скошенной травы успели увянуть. И среди этой травы я увидел, что глазки небесно-голубых незабудок распахнулись еще больше, тогда как другие цветы скукожились.
И вот теперь из окна вагона я увидел такое же голубое, распахнутое небо. Забылись сразу все страхи и слезы трудной посадки на поезд, в груди клокотала радость настоящей «музы дальних странствий» (этот образ я вычитал в студенческие годы у Константина Георгиевича Паустовского). Я не могу найти слов, чтобы выразить свою детскую радость от первого дальнего путешествия-странствия. Только слова К. Г. Паустовского точно выражают мое тогдашнее состояние.
Впереди была Москва, о которой все последние дни мы с Лилей мечтали. И была лишь одна грусть: с нами не было мамы. От этого возникало новое чувство – чувство заброшенности в этот мир, где все не так; все время не хватает счастья на всех, обязательно кто-то несчастлив.
Зал ожидания в Зубовой Поляне теперь вспоминался как страшный сон, который уже отпустил душу и оставил в ней лишь затихающие содрогания. Кануны вызволения все не кончались и не кончались. Я про себя решил, что мы окончательно вызволимся из лап судьбы, когда мама присоединится к нам на воле. Без нее мы как бы неполные, не все, не вместе. Нет полноты жизни. Успокаивало лишь то, что мама уже не заключенная, а расконвоированная, т. е. ходит в лагерь лишь отмечаться, что она никуда не делась, не исчезла, не сбежала. Хотя, если подумать, куда сбежишь из страны, от судьбы, от Сталина с Берией.
Но это все мысли после XX съезда КПСС и знаменитого доклада Хрущева. А в 1946 г. в голову взрослым ничего такого и прийти не могло. Во всяком случае, в голову «продвинутым» взрослым. Ведь будущее было неизвестным – кто в 1946 г. мог предвидеть, что в 1956 г. произойдет XX съезд КПСС? Разве что сам Хрущев, да и то он гнал от себя эти мысли, чтобы не проболтаться о них во сне – так вот, оттого, что будущее неизвестно, оно кажется неодолимым, неустранимым, неисправимым, и человек из царя природы превращается в жалкого червя.
Каким гигантским прогрессом жизни на Земле было появление червей, кольчатых червей. От кольчатых червей берет начало эволюционное развитие центральной нервной системы всех высших организмов. Когда появились кольчатые черви – они были вершиной жизни. А теперь их клюет любая курица, топчет лошадь, растирает в пыли человек. Черви, конечно, сопротивляются, некоторые становятся паразитами – гельминтами, т. е. глистами, другие – противными лямблиями, т. е. одним из видов паразитов.
Когда же черви утратили свое ведущее царственное положение? Наука – биология – когда-нибудь выяснит эту печальную историю. Может быть, когда на смену человеку придут более царственные организмы, а человек превратится в лямблию и будет паразитировать в этих более царственных организмах.
Как долго мы будем оставаться царями природы, т. е. рабами обстоятельств, создавших нас самих и нашу историю?..
Поезд, которым мы ехали из Зубовой Поляны в Москву, шел медленно, с частыми и долгими остановками, пропуская какие-то более важные эшелоны. Через два дня пути мы прибыли в Москву, на Казанский-Рязанский вокзал. Потом ехали на метро – первый раз; я был в восторге, хотя костыль мешал мне пользоваться лестницей-чудесницей – эскалатором – и Лиля брала меня на руки и непонятно как управлялась с нашими узлами. Потом сели на автобус и, наконец, добрались к старинной знакомой нашей семьи тете Нине Тучкиной.
Лиля с тетей Ниной говорили другу другу «ты», но маме Нины Тучкиной говорили «вы»; эта мама Нины Тучкиной показалась мне очень древней старушкой. Увидев меня, она воскликнула: «Ох, как на отца похож! Ну вылитый Николай Юрьевич!». Так я впервые узнал имя своего отца. Бабушка Тучкина назвала его по имени и отчеству, чего никогда не делали ни моя мама, ни моя сестра Лиля.
