Жили Тучкины в деревянном доме, одноэтажном, но имели отдельный от других жильцов этого дома вход. На ночь мы укладывались в большой комнате, на полу, так как спальных мест на всех не хватало. Вот тут и пригодились те узлы с постельными принадлежностями, которые мы с таким трудом везли от Потьмы до Москвы.
Оказалось, что Нина Тучкина и Лиля – одноклассницы. Но пока Лиля мыкалась по детприемникам, куда ее забрали после ареста мамы, Нина поступила учиться на архитектора, успела получить диплом и теперь работала в каком-то архитектурном учреждении Москвы. Лиля с упоением рассказывала Тучкиным, каких сил стоило выехать из Зубовой Поляны в Москву.
– Я бы никогда не достала эти билеты, если бы не хитрость. Я показываю все справки из Потьмы, говорю со мной маленький брат, он болел полиомиелитом…
Начальник вокзала спрашивает меня:
– Болезнь заразная?
– Да, – отвечаю я, зная, что это не так.
– Только инфекции нам здесь не хватало, – начальник хватается за голову. – Идемте со мной, – говорит он мне и проводит сквозь очередь толпы к кассе. Там сразу находится какой-то резерв или какая-то бронь. – Не знаю, как и благодарить начальника вокзала. А ведь и к нему нелегко было пробиться.
Я зажил московской жизнью. Утром – завтрак. Хлеб с маслом и чай. Потом гулянье во дворе. Потом тетя Нина возвращалась с работы и следом за ней Лиля.
У Лили в Москве было три заботы. Надо было найти работу. Для этого она каждый день ездила на актерскую биржу. Ей шел 26-й год, и она была очень привлекательной. Надо было свозить меня к врачам на консультацию и понять, что делать дальше с моим параличом и как мне обустраивать жизнь дальше. И надо было пробиться к какому-нибудь высокому чину, чтобы похлопотать об «особом распоряжении» на предмет освобождения мамы, чтобы мама могла жить с нами там, где Лиля найдет работу.
На актерской бирже дела шли очень трудно. Вечером, возвращаясь в дом, где жили Тучкины, Лиля подробно рассказывала, что с ней было, с кем она встречалась, какие возникали перспективы. Из ее подробных и эмоциональных рассказов Тучкиным, я понял, что главная проблема решается очень трудно. Режиссеры сразу обращали внимание на ее внешнюю привлекательность (актерским мастерством, как я понял из ее рассказов, никто не интересовался, полагаясь на свое режиссерское умение «воспитывать» настоящих актрис), но как только речь заходила о том, что надо будет устраивать на работу маму, которой не разрешат жить сразу во многих городах, все привлекательные варианты отпадали, оставалось лишь то, что никем не было востребовано, оставались лишь бросовые варианты. Лиля продолжала упорно ходить на актерскую биржу, но все безуспешно.
Больше ясности удалось внести в результате консультации о моей болезни. Врачи, все московские «светила», относились ко мне с состраданием и ласково. Они отвечали Лиле честно (даже при мне): «Вылечить его мы уже не можем. Если бы в первый год после заболевания применить соответствующую терапию, тогда можно было бы хоть на что-то надеяться. Сейчас уже время ушло. Поделать ничего не можем». Лиля возила меня к самым разным врачам и в разные больницы, которых оказалось очень много в Москве.
Однажды она прямо спросила врача: «Может ему просто ампутировать бесполезную ногу?» Врач – это была мудрая женщина – ответила: «Зачем? Ведь она у него не болит и двигаться не мешает. А наука не стоит на месте. Может быть, через какое-то время ученые откроют что-нибудь новое. То, что невозможно сейчас, станет возможным в новых условиях. А сейчас всякое лечение бесполезно. Просто вам надо смириться со своей судьбой и привыкнуть жить с таким увечьем. Будьте реалистами».
Наконец, оставалась третья забота: как ускорить «особое распоряжение» для освобождения мамы, чтобы она могла жить по своей воле, а не по воле начальства.
Лиля пошла по всем приемным. Сначала в приемную Председателя Президиума Верховного Совета СССР, там, где еще недавно царил М. И. Калинин. В этой приемной ей ничего не обещали, а посоветовали обратиться в МГБ и МВД.
В приемной МГБ висели ящики с фамилиями заместителей Министра. Лиля нашла фамилию Круглова и опустила в соответствующий ящик просьбу о вызволении мамы. Когда они с Ниной Тучкиной обсуждали этот Лилин шаг, я услышал, что в Баку они знали Круглова как друга отца и всей нашей семьи.
Жизнь в Москве была полна ярких и неожиданных событий. Гуляя по двору, я обнаружил, что через пустырь от нашего дома виднелись огромные кирпичные дома, такие красные, кирпично-красные, как будто с них, живых, содрали кожу. Смотреть на эти дома было страшно, но очень притягательно. Дом, в котором мы жили, был бревенчатый, с двумя крылечками. Жили в нем две семьи, Тучкины и еще кто-то. У каждой семьи свое входное крыльцо и заднее крыльцо для выхода на хозяйственный двор. Жилье у Тучкиных было очень опрятным. По стенам висели ковры, пол был застлан половиками ручной работы. Кухонька была маленькой, готовили на примусе. Мне все это было в диковинку. Особенно шум пламени в примусе.
