Центром жилья был обеденный стол, покрытый кружевной скатертью. Над столом низко нависал огромный оранжевый абажур. Если давали электричество, в нем загоралась яркая лампа. Я впервые увидел электрическую лампу и спросил бабушку Тучкину: «Что это такое?». Она, как могла, объяснила, что это светильник, работающий от особой энергии, которая называется электричеством. Потом добавила: «Чтобы все это правильно понять, надо много и хорошо учиться». «В школе?» – спросил я. Бабушка Тучкина ответила: «Школа всякая бывает – сначала начальная, потом средняя, потом десятилетка». «И все?» – допытывался я. «Нет. Чтобы получить профессию, надо закончить институт или университет». «А совершенствовать профессию можно всю жизнь», – добавила бабушка Тучкина и занялась работой по кухне. Пока Лиля с Ниной решали наши дела «в Москве», бабушка Тучкина готовила очень вкусную еду: завтрак, обед и ужин.
Самым незабываемым впечатлением из московской жизни для меня осталась поездка в Химки. Ехали мы сначала на метро, и я не уставал удивляться работе «лестницы-чудесницы», или, как говорили все москвичи вокруг, – эскалатора. Это, оказалось, тоже – сила электричества. Потом мы пересели на какой-то автобус, который назывался троллейбусом.
Химкинский водный вокзал меня удивил своей архитектурой. Тетя Нина принялась объяснять мне, какое это чудное произведение архитектуры. Вокруг нас цвели на клумбах и в вазах розы. Их я тоже видел в первый раз и был потрясен их нежной и грозной красотой. Розы были различных цветов: белые, желтые, красные, розовые. Одни розы были крупными, другие – мелкими, но все они были несказанно красивы. Нина Тучкина рассказала мне, что из лепестков розы делают розовое масло, очень душистое, и духи «Красная Москва».
Палисадник перед парадным крыльцом Тучкиных был засажен кустами разросшейся сирени, которая уже давно отцвела, и длиннющими желтыми акациями, в которой с утра шумели, буянили воробьи.
Заднее крыльцо, выходящее на хозяйственный двор, было более интересным. За забором заднего двора находился огромный котлован; рыли его под какую-то стройку. В этом котловане работали люди в темных, серо-зеленых одеждах, похожих на военную форму. Бабушка Тучкина сказала мне, что это работают пленные немцы. Так я впервые увидел живых немцев. Бабушка Тучкина предупредила меня, чтобы я близко не подходил к краю котлована.
Наконец, Лиле повезло, нашелся режиссер, который помнил ее по актерской студии в Баку. Он предложил ей поехать в Ижевск. Через два месяца откроется новый театральный сезон, и она успеет познакомиться с коллективом. Но главное, она начнет играть на сцене настоящего театра.
Вечером того же дня все эти новости обсуждали «под абажуром» – символом уюта в послевоенной Москве. Тучкины очень переживали за нас; они хорошо помнили нашу маму и желали ей скорейшего возвращения на свободу. Прямого поезда до Ижевска тогда не было, и нам предстояла пересадка на местный поезд, после того как мы доедем до узловой станции Агрыз. Дорога от Москвы до Агрыза была очень интересной. Я не мог оторваться от окна. Когда переезжали Волгу, мое потрясение достигло высшей тоски. Все дневное время, когда я прилипал к окну вагона, Лиля пыталась отоспаться за все неприкаянности наших ночевок на лавке в зале ожидания Зубовой Поляны. Теперь мы ехали по Рязанской железной дороге, а из Зубовой Поляны – по дороге Москва – Куйбышев. Поэтому Волгу я тогда увидел в первый раз.
Такой «водопад» нового был для моей лагерной психики слишком большой перегрузкой. Когда приехали в Агрыз, я был измотан всей совокупностью новых впечатлений.
Агрыз оказался менее «шикарной» станцией, чем Зубова Поляна, но такой же суматошной. Русский язык в больших дозах перемешивался с другим, непонятным мне языком, очень бойким и эмоциональным. Оказалось, что это татарский язык. У нас в Потьме лагерь был интернациональным, там смешались многие языки. Я часто слышал, как мамы, приходившие на свидание со своими маленькими детьми, говорили на своих родных языках: по-польски, по-голландски, по-немецки, по-китайски и т. д. Со мной мама говорила по-русски. Но татарского языка я никогда в Потьме не слышал. Это был совершенно новый для меня язык. Но моя душа его не отвергала, а просто рвалась поскорее научиться понимать татарскую речь.
