В этот раз Лиля как-то очень быстро достала билет на проходящий поезд, и, как только он был подан на наши пути, мы поторопились с посадкой. Тут я снова испугался, что отстану. Я не успевал ковылять за Лилей, а она торопилась в наш вагон, так как поезд стоял очень мало времени – всего несколько минут. Вдобавок, при смене паровозных бригад к составу, в котором был наш вагон, цепляли новый паровоз. При сцепке паровоза с вагонами состава, весь ряд вагонов дергался с устрашающим лязганьем, и я подумал, что это наш поезд уже тронулся в путь. Лили опять нигде не было видно, ну хоть плачь. Но я теперь помнил, чем закончился мой рев при посадке в Зубовой Поляне, и старался крепиться. Опять повезло. Меня снова подхватил какой-то военный, и, благодаря его своевременной сострадательности, Лиля снова приняла меня из рук в руки.
Дорога от Агрыза до Ижевска была заставлена белоствольными березками, как свечами. Они росли густо, образуя небольшие рощицы по обеим сторонам дороги. Черный дым, идущий из трубы паровоза, окутывал белоснежные станы березок словно траурная лента.
Ижевск показался внезапно из-за очередного поворота – скопище низеньких сереньких домов и домиков. Пока мы ехали, Лиля успела разговориться с тем военным, который помогал мне садиться в вагон.
Оказалось, что этот военный был командирован на какой-то ижевский завод. Лиля рассказала ему, что она будет актрисой в местном театре. Военный с удивлением посмотрел на нее и, указывая на виды, проплывавшие за окном, сказал: «Вы только взгляните на этот пейзаж. Разве здесь может быть театр?» Лиля испуганно, но с задором ответила: «Неужели мы сели не в тот поезд?.. – Нет, все верно, вот билеты, вот направление от актерской биржи…». Военный по-доброму засмеялся.
Поезд остановился. Мы приехали в Ижевск. Нас встретила женщина, работница театра, и сказала, что ей поручено дирекцией доставить нас и еще двух актеров, семейную пару, к худруку. Мы ехали в маленьком, пропыленном автобусе по совершенно разбитым и размокшим улицам. Выехали на какую-то улицу, замощенную деревянными чурбаками, кое-где выдерганными из своей основы, и поэтому вся улица состояла как бы из ухабин (позже выяснилось, что эта дорога называлась улицей Ивана Пастухова); на улице Карла Маркса стояло здание Государственного Русского драматического театра – ГРДТ.
Женщина, встретившая нас на вокзале, провела Лилю и меня внутрь театра – нижнее фойе. Это была красивая комната, большая, вся в голубых занавесках и васильково-синих бархатных (или плюшевых, сейчас не могу вспомнить) диванах. От входа направо были огромные окна, это западная сторона фойе; другая, восточная сторона, зияла проемами гардероба-раздевалки для зрителей, как я установил позже. Сейчас гардероб-раздевалка был заполнен пустыми вешалками, так как сезон в театре еще не начался.
Снова появилась женщина, встретившая нас на вокзале, она сказала, что сейчас появится администратор театра, которой поручено подыскать для нас жилье. Оказалось, что женщину, встретившую нас на вокзале и привезшую в театр, зовут Валентина, а фамилия у нее была странная и почему-то запомнилась мне – Распэ. Валентина Распэ курила огромные папиросы, и я с изумлением заметил, что моя сестра Лиля тоже курит. Увидя мое изумление, Лиля сказала, что в Потьме не курила, так как не хотела расстраивать маму, поскольку курить очень вредно, но тянет на курево так, что сил нет противиться.
Женщина-администратор не появлялась, и Валентина Распэ предложила пройти в зрительный зал. Там шла репетиция нового спектакля, который в нашем театре назывался «За Камой-рекою», но из разговоров Лили и Валентины Распэ я узнал, что в других театрах этот спектакль называется «Далеко ли до Сайгатки?». Пришлось менять название, как я тогда понял, потому что этот спектакль предстояло вести на гастроли по районам Удмуртии, а там, в этих районах уже прошел спектакль другого театра, то ли Сарапульского, то ли еще какого, с названием про Сайгатку.
Я мало что соображал в этих разговорах, но на репетиции мне показалось все волшебно-интересным. Помня свое участие в спектакле по сказке «Морозко» и прекрасную песню, исполненную под видом маленькой девочки больной певицей-арестанткой, я с огромным интересом и всей душой отдался событиям, происходившим на сцене.
Мы из зрительного зала наблюдали репетицию отдельных кусков пьесы. На сцене изображалась учительская какой-то закамской школы, близ Сайгатки, готовилось празднование Нового года, актеры, игравшие учителей этой школы, наряжали в учительской новогоднюю елку. Игрушки были очень красивые и вместо свечей, как у нас в старом клубе Потьмы, елку озаряли гирлянды электрических лампочек.
Актеры говорили какие-то положенные тексты и отвечали друг другу репликами. А я не мог оторваться от сияющей новогодней елки. Это было в конце июля или в начале августа 1946 г. Так я впервые ощутил «волшебную силу искусства». Оказывается, не обязательно ждать январской зимы. Сыграть Новый год можно и в июле. Если есть средства, желание и талант. Это открытие потрясло меня.
