Топь закончилась очень скоро. Буквально через пару сотен метров. Почва под ногами еще оставалась влажной, но с каждым шагом совершенно промокшие ноги ощущали все более твердую опору. Трава теперь росла не столь плотно, и деревья – все такие же невысокие и чахлые – стали попадаться чаще, постепенно образовав нечто вроде небольшой рощицы. Если этот похожий на привидение лес не «перевернуло», сразу за ним должна начинаться Пустошь, а дальше уже и поле с шептун-травой и воронкой по центру появится. Это недалеко, километра три-четыре, но как удастся пройти – неизвестно. Чем ближе к воронке, тем кривей становятся прямые. Так Сухостой говорил.
Редколесье закончилось внезапно, как ножом отрезали.
Сухостой остановился, за что Митрофан был ему несказанно благодарен – идти по сухому, конечно, куда легче, чем в топи, но слишком уж быстрый темп взял проводник. Охранники Майнера, даром что ребята тренированные, тоже дышали тяжело и с удовольствием присели на влажную землю.
– Тихо здесь, – сказал Сухостой, внимательно вглядываясь в Пустошь.
Пустошь была пуста. Абсолютно. Ни травинки, ни залетного листочка из леса.
– Пошли, – отдуваясь, сказал верхолаз.
Проводник покачал головой.
– Пошли. Ты же сам говорил, что осталось немного.
– Расстояние не всегда можно измерить километрами, – возразил Сухостой.
– Ага, – согласился Майнер, – еще милями или верстами.
– Вон она, воронка, – Сухостой ткнул ненужным здесь шестом в направлении горизонта и пожал плечами. – Иди.
Гладкая, как стол, поверхность Пустоши там, куда показал проводник, плавно опускалась, образуя довольно крупную не то вмятину, не то даже яму. По форме это образование действительно очень напоминало воронку. Будто именно сквозь нее и засосало все живое с Пустоши. И от нее исходило слабое оранжевое свечение.
– Сколько времени? – внезапно поинтересовался Митрофан.
В его сторону обернулись все, кроме Сухостоя.
– Десять почти, – ответил Майнер.
Митрофан кивнул, потом стянул с плеч рюкзак, порылся в нем и явил на свет небольшую темно-синюю коробочку. Контейнер, в котором уже почти два года хранилась его «балалайка». Пользоваться ею Митрофану отчего-то совсем не хотелось, но выбрасывать не стал. Не то чтобы жалко было, просто Сухостой сказал, может пригодиться. Теперь Митрофан понимал зачем.
Чип в затылок бородач не вставил. Пока. Взвесил коробочку на ладони, словно примериваясь, и спрятал в карман.
Десять, стало быть. Значит, осталось меньше часа.
– Пошли, – сказал Митрофан, кивнув верхолазу, и ступил на серовато-бежевую почву Пустоши.
Земля здесь была рассыпчатая, хоть и влажная, как все в этих краях. Как будто ее кто-то тщательно боронил-боронил, да так и забыл засеять.
Митрофан сделал один шаг и застыл. Прислушивался к ощущениям. Остальные, похоже, тоже ждали от него чего-то. А чего ждать-то? Чего он сам ждет, будто не знает, что случится?
За спиной, в рюкзаке, что-то происходило с Сухостоевыми амулетами. Точно рой пчел завозился там. Не нравится им или своих учуяли?
– Пошли, – повторил Митрофан и шагнул в Пустошь обеими ногами.
И вот тут его накрыло. Не мог он объяснить, что накрывало. Не тоска, не страх. Пустошь. Абсолютный ноль. Бездна, где нет ничего и исчезает все, что ни кинь.
Первым желанием было – бросить все и побежать стремглав, не разбирая дороги. Все равно куда, главное, не останавливаться, пока не появится хоть что-то, что можно считать ориентиром. Что-то, от чего можно начать отсчет.
Митрофан глубоко вдохнул, плотно сомкнув губы, чтобы не выпустить распирающий грудную клетку воздух. Он зажмурился, продолжая шагать. Правая нога, левая. Правая нога, левая. Зовут меня Митрофан.
Все, голова включилась. В конце концов, он здесь не впервые, бывал уже на Пустоши, ничего – жив остался. И при памяти, вроде. Хотя, если совсем начистоту, на сто процентов Митрофан в последнем пункте уверен не был. Во всяком случае, пока память не вернулась. Но начало положено – вспомнить, кто он, удалось.
Пустошь была Пустошью не только потому, что там ничего не росло. На этом странном поле вообще ничего не было, даже мусор не задерживался. Митрофан не задавался вопросом, куда все девается. Пытаться понять устройство мира большой бутылки Клейна, которую Сухостой почему-то прозвал «точкой», было делом бесперспективным: не было в ее существовании никакого смысла. А если и был, людям его постичь не дано. И законы обычные, те, что в обычном мире, здесь не действуют. Нет здесь ничего привычного. На самом деле Пустошь опустошала все – и саму себя, и людей, которые имели наглость здесь появиться. Она высасывала все воспоминания, все, из чего состоял человек. То, что делало его личностью, а не ходячим мешком с костями и пятью литрами крови.
Хорошо, уже лучше, уже он знает, куда идет – вон та полоска, немного отливающая оранжевым на фоне остальной серости. Это воронка.
Точно! Воронка, вот туда и идем. И зовут меня Митрофан, повторил бородач, теперь уже вслух.
– Ты чего, Митрофан? – послышался голос сзади.
