Азат утверждал, что его рекорд – бутылка виски за вечер. Это без пива. Если с пивом, то полбутылки и три «Крушовице» по ноль пять. А напиться до чертиков дешевле всего, перемешав в эмалированной кружке теплую водку с кубанским каберне в пропорции пятьдесят на пятьдесят. Литератор не претендовал на подвиги Ремарка, Буковски и Венички, а скромно учился у мастеров. Сердечную подругу и друзей Азат своими сочинениями не донимал, лишь по большим праздникам предлагая прочесть наиболее удачный, по его мнению, фрагмент. Расстраивался, когда получал поверхностный отзыв из общих слов.
Под воздействием градусов Роман обмолвился, что приехал из Москвы. Далее последовала легенда о казанском дедушке и твердом намерении писать научную работу о поэте Перцове, друге Пушкина. Азат обозвал москвича романтиком и признался, что в столице ему больше всего по душе район в округе станции метро «Спортивная» с домами в стиле конструктивизма.
– Я часто там гулял, – сказал Роман. – Мне и набережная нравится.
– Правда? – обрадовался Азат. – На Погодинской еще дом голубой с наличниками и посольство экзотическое! Как уж его…
– Иракское.
Литератор заговорил о грандиозных конструктивистских проектах, о мученической фигуре Ивана Леонидова, а Роман ошарашенно уставился на бутылку, даже не силясь изобразить интерес к рассказу. В памяти всплыли затуманенные образы. К. грозится, что заставит его скучать. Не сожалеть, а именно скучать. Роман без пояснений выдирает из рук опешившего промоутера стопку листовок и опускает их в ближайшую урну. Одинокие скитания по конструктивистским кварталам и дрянной пост-хардкор в наушниках. Закат на набережной и листы из лекционных тетрадей в реке.
– …Ле Корбюзье, сам Ле Корбюзье восхищался, вы представляете? – продолжал Азат.
Роман жестом остановил его и залпом опрокинул бокал.
– Слушай, – сказал он, кривясь от большой дозы виски. – Слушай, пожалуйста.
Он рассказал почти все, прерываясь на глоток-другой. Умолчал только о сверхъестественном избавителе, который спустился из ниоткуда и дружески положил руку на плечо.
– Мощно, – нашелся многословный до того литератор.
Они выпили за самую драматическую профессию в мире – за учителей. Перед Романом образовалась полная кружка с «Гиннессом». То ли Азат шепнул официанту, то ли сам учитель, разгоряченный повествованием, машинально попросил добавки.
Алкоголь пробуждал тягу к длинным и вычурным речам.
– Напряженные у тебя отношения с Богом, – сказал Азат, выслушав теорию о христианстве как прародителе всех тоталитарных систем.
– Сдвинутость на Боге страшит больше глобального потепления или мирового терроризма, – сказал Роман. – Меня пугает страсть верующих, с которой они навязывают остальным божественный образ. Это что за великомудрый феномен, который его приспешникам приходится раз за разом оправдывать через теодицеи? Ведь Бог даже не нуждается в разоблачениях, потому что для суда над ним достаточно лишь внимательно прочитать Библию. В ней рисуется властолюбивый, самодовольный, возбужденный, алчный пожиратель трупов и разжигатель войн. Тиран, который поверг в трепет преданного Авраама и отправил сына на погибель. Тиран, который карает за малейшую провинность, а более всего – за проявление воли или недостаток смирения. Бог – это тот же пахан на зоне. Его жестокую власть и свирепый нрав терпят из страха, что без Бога-пахана кончится некое подобие порядка и наступит беспредел.
Лицо Азата приняло суровое выражение.
– Ты, значит, черную масть не уважаешь? Что-то против понятий имеешь? Я сейчас пацанов позову по телефону, и ты повторишь им про зону. Про Бога-пахана повторишь. Слабо? Мои кореша – люди верующие.
Рука взметнулась к налившемуся свинцом кадыку, прежде чем Роман успел прервать ее резкое движение. И этот сейчас начнет катить бочку и разводить на пики точеные? А если впрямь пригласит дружков с наколками, воспитанных по тюремным законам?
– Шучу я, расслабься, – успокоил Азат. – Разделяю твои мысли насчет тюрьмы. Я анархист и считаю, что власть, государственная ли, воровская ли, создана для унижения человеческого достоинства. А понятия выработаны преступным миром, чтобы блатные паразитировали на честном и трудовом народе и безнаказанно творили зло.
– Шутки у тебя, – пробормотал Роман.
Сердце колоколом билось в груди.
– Не обижайся. Меня вот какие думы посетили. С тем, что христианство тоталитарно, спорить не буду. Более того, на мой взгляд, христианство, а также иудаизм и ислам – предтеча современной западной цивилизации. В силу крайне левых убеждений эту цивилизацию, возведенную на лжи и насилии, я принять не могу. Тем не менее основная проблема, как видится мне, не в религиозных пережитках, а в неолиберальной экономике и корпоративном контроле.
Роман с третьей попытки подцепил вилкой остывший драник. Голова тяжелела, спорщицкий задор иссякал. Еще шутка эта. Последний, кто до литератора грозился позвать пацанов, убежал вниз по лестнице.
