— Эх, Англия, Англия, нация Кромвеля и Потрошителя. Вы никогда в жизни не слышали стих «Вот в воинственном азарте воевода Пальмерстон поражает Руфь на карте указательным перстом». Или учтите строки Тютчева: «Молчи, позорная Европа, и не качай свои права».
Петров закашлял. Он сомневался, что в прошлом веке говорили «качать права». Вряд ли это Тютчев…
Французский посол доложил, что его родина изобрела движущееся изображение, создавши зрелище для всей Земли. Где оно в Рофии?
— Вы убили Пушкина. Вы сожгли Мосхну. Не важно, что последнее некогда стало поводом для урбанизации и реновации. Где вам давать советы великой стране?
Германский посол отвечал, что рофийские подданные не имеют представления о гражданском обществе. А ведь о нём писали ещё в Древней Греции.
— Очень смешно. Древние греки — поганые язычники, а вы им верите? Говоря в стиле Пушкина, «И гогенцоллерно, и тошно». А ваша страна зело молода, у неё нет истории.
Ну да, истории у них не хватает. Царь велел передать итальянскому послу, что «макаронники уничтожили Карфаген и по сию пору не покаялись». Дескать, неудивительно, что они околачиваются в Антанте, а не в нашей компании. Секретарь морщился, не забывавши о нервном тике. Перед кем Италия должна каяться? Перед патриархом?
Из тронной залы полилась песня иного мира, которую слышали недавно: «Первый
Прошло много времени. Со стороны реки слышался шум, виднелся дребезжащий свет. Юноша отложил гусиное перо и увидел толпище пролетариев с вилами и факелами. Несомненно, те же, кто в табачном дыму мучились с комптарём. Часть из них выкрикивала:
— Агитаторы вместо ответа на вопрос «Где всё обещанное нашими властями?» несут чушь. В этом царстве нет ни профсоюзов, ни гражданского общества, ни прогрессивного налога, ни рабочей аристократии, ни реформизма. На кой нам нужны колонии? Дабы тешить самолюбие царя?
Народ зашумел. Некий шутник выкрикнул «И на обломках самовластья напишут „Здесь был Вася“». Вскоре собрание вернуло себе серьёзный настрой.
— Запевай!
По центру стольного града разнеслась переделка строчек, которые сочинил отец Обер-барина, друга царька. Итог предсказуем. Массы от усердия перестарались, из полутьмы зашагали полицейские в папахах и с нагайками, словно они казаки.
Ветер подул в сторону Градца, и Петров услышал далёкий разговор. Среди фараонов затесался Гортов.
— Кто вы, судаrь? Можете не отвечать. Вы недавно пrибыли из загrаницы. Вы Владимиr Иович Ульянин из Симбиrска, помощник пrисяжного повеrенного. Ваш бrат Александr некогда сидел за митинги пrотив ныне цаrствующего Госудаrя. Амбиций у вас обоих до кола.
— Можно подумать, будто ваша милость работает в Охранной службе.
— Почему вы слегка каrтавите? Пеreдrазниваете? Шутить изволите?
— Если кого и передразнивать, своей целью я сделаю оппортунистов и ренегатов, — уроженец Симбирска относился к числу вспыльчивых.
Распространитель никотина для народа ответил, что выйдет гораздо лучше, если отступником не окажется Шишкинский. Словно ему мало, крикун сослался на пресловутого графа: видите ли, если этого новостного деятеля ругают паны, то он говорит правду. По неясной причине (видимо, из телеграфного бланка в руке) Гортов упомянул работника Бугаевской шоколадной фабрики, который как будто недоволен евсевизмом и полагает большинство руфских диким народом. Мол, мы сплошные Фомы и Ерёмы, всё делаем через карцер, и руки из него же. Бедный юноша сразу понял. Это был приятель Орест. Когда они, наконец, повстречаются снова?
Непреклонный приспешник напомнил собеседнику о тридцатых годах. Тогда наши пращуры побили германо-австро-трансильванских цепешистов-юдофобов во главе с истеричным фюрстом. В толпе некоторые отозвались: «Победили-то победили, а что ж мы нынче прозябаем с ног до головы в грязи? Вот ето нас волнует».
Поблизости от Градецкой стены промелькнул Эдисон. Иноземец жаловался: понимаете, лучше бы он посетил Европу, которая прогрессивнее немытого царства. Пусть и не слыхивал о том представителе фабричного люда.
Сборище рассеялось, а Петров уснул.
