— Позвольте фрагменты, какие помню. «Бредит мир усами, усами, все млеют от этой красы. Как быть, решайте вы сами, а я отпускаю усы». «Что ты за мужчина, если не завёл себе усов?». «Белые как пряжа, чёрные как сажа, рыжие как угли из печи». Или, что вы подарите любимой целый мир, а она, цитирую, «убежит к другому, он её усами покорил».
Большой палец или жест OK собеседник не показал, но лицом стал ещё больше похож на довольного кота. А Арсен, будь он рядом, не замолк бы.
Напоследок они услышали второй анекдот. «Царь за завтраком спрашивает дворецкого: „Что это за вонючая бурда?“. „Овсянка, Ваше величество“. „Я всегда говорил, что англичанка нам токмо гадит“». Позже Сыромятин отметил, что более точно звучало бы «овсянка, сир», но явная параллель привела бы к анахронизму. По крайней мере, без участия Созонова с порталами.
Позже Арсен рассказал, как спорил с Эрастом. Наш человек показывал на него пальцем и втолковывал, что Наполеона Второго не было. Третьего более-менее знают, а о втором почему-то никто не слышал. Опечатка это. Французик со вздохом спросил, о ком тогда Эдмон Ростан написал «Орлёнка». Патриот косо глянул на него. «„Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца“? Во дают, у наших стырили».[4]
Регулировщик взмахнул жезлом. На дороге продолжались треск, гам и прочий шум. Шишкинский скрестил руки на груди и напел строчку из вступления к одному телефильму. «Смрадом, туманом, дымом зловонным дышит теперь человек». Подмигнув Лене, он пояснил, что сочинил экспромтом. Небось, когда-нибудь затянет про бабочку крылышками бяк-бяк-бяк-бяк. Как лапочка Андрюхин.
Приехали. Булыжные мостовые и асфальт, сорок сороков и высотки, всё рядом. В глубине столицы шумели паровые двигатели, вдалеке промчался поезд надземного метро. Храма Христа Спасителя на месте не оказалось, только обычная церквушка. Ведь кто бы его строил в прежнюю эпоху наподобие советской? Над рекой (вот сюрприз!) возвышались таблички, на которых было указано процентное содержание молока в ней самой и киселя в берегах. На своём месте — торговые ряды и куранты, а у красно-белой стены — ступенчатая пирамида. Площадь местные звали Светлой, резиденцию Градцем. Но наблюдения пришли в головы задним числом.
Крестьяне, которые прибыли на площадь, удивлялись, как работает техника. Они решили, что всё дело в невидимых феях. Ведь у нас не жизнь, а сказка!
Говорливая толпа обсуждала известия о труженике с шоколадной фабрики, который обзывал рофиян диким народом. Однажды некий мещанин рассказывал, какая сволочь этот ваш любитель рабочего класса Бернард Шоу. Его никто не станет слушать, потому как Шоу «всё время чешет афедрон и омерзительно рыгает». Когда рабочий спросил «Вы видели сами?», мещанин объяснил очевидное: «Нам в новостях рассказали! Эх ты, деревня». Во второй раз он ругал других врагов: «Наши политики обладают Божественным правом. Некоторые жалкие простолюдины совсем рехнулись, поносят собственную страну. Отколь они берутся, скоты? В лоб твою мать!». Тот же собеседник удивился: «Вы сами кто?». Мещанин гордо ответил: «Я патриот!».
Эти сведения (точнее, о рабочем — любителе обзывалок) Ершова долго не вспоминала, до двадцать пятого года. Зачем ей?
Шишкинский ушёл, чтобы послать телеграмму в Градец.
Поблизости мелькали пролетарии с вилами и дрынами. Полиция в папахах и с нагайками (необычное сочетание) сторожила толпу. Иногда виднелись те самые голубые мундиры. Легавые провозгласили: в провластных кругах все эти люди известны как Иваны Дураки.
Елена вежливо попросила переговоров, и аборигены пожаловались на тяжкую жизнь.
Сыромятин выслушал реплику от Портера и выдал ответ:
Другая часть толпы возражала: «Во многом мы самодержца весьма уважаем. Когда речь идёт об „иге белого человека“, что проповедует господин Ардалионов».
— Пролеташки сами похожи на макак, даром что гномы, — гаркнули городовые.
Из глубины вырвался сердитый возглас:
— Вам не стыдно, товарищи? Согласны с царём по национальному вопросу.
Народ галдел: «Азияты, арапы, они косорылые и чернодерьерные. Мнят, будто бы они самые хитродерьерные, а по сути, обычные облизьяны. Если не дружат с нашим царством».
— С сомнительным мировоззрением вы не борцы с режимом, а грязь. Был бы я грубияном, послал бы вас всех на кол. Но воздержусь.
Несогласный вышел на открытое пространство. Сыромятин и Елена обомлели. Перед ними стоял Ленин, только не рыжеватый, а золотоволосый. Будущий Шеф заметил, что со слабой картавостью нет ничего странного: на аудиозаписях видна меньшая степень в сравнении с молвой. Почему он блондин?
