— Сообщение от Новостного графа, — поведал мучитель, принявши свежую телеграмму из рук совсем уж согнутого слуги. — Он написал в «Столичных ведомостях» и в «Правдивом гражданине», что Франц Иосиф похож на труп. Замечательная находка! — мученик дворца припомнил, что австрийского главу правительства зовут герром Рупертом, а наши карикатуристы его обозвали Трупером. — В ближайший момент нас посетит господин Поль Шишкинский.
Петров невольно попятился, когда в дворцовое помещение вошёл ладный, мужественный барин в чине коллежского асессора. Густые тёмно-русые усы так и поднимались, а глаза сыпали смешинками. Шишкинский словно демонстрировал всем своим видом, как выглядит эксплоататор.
— Колонизаторские подразделения должны быть галантными, — он словно ответил на мысль секретаря. Голос напоминал мурлыканье, а усы под добрыми глазами как будто подкрутились сами собой. — Премного благодарен Вашему Величеству за «витязя». Если англичан награждают рыцарским званием, почему нам нельзя?
У великой нации есть многое, в отличие от этого тёмного царства. Бедный секретарь вновь занервничал по вине вышестоящих лиц.
— Вы прекрасно выполняете благородную работу, сударь Поль. У туземцев потустороннего мира вы не крадёте, а экспроприируете.
— Вновь вельми благодарен Кесарю за положительную оценку. Планшеты на месте, в них заправлены тропические карты. На пыльных тропинках далёких земель останутся наши следы. Ты где, Захарка?
Вслед за барином возник камердинер угнетённого вида. При его имени ни капли сходства с мальчиком на картине Венецианова (Петров видел мельком), и уж тем более с обломовским крепостным. Едва Шишкинский отметил, что движения слуги выражают его волю (господина, а не свою), секретарь припомнил цитату из де Кюстина. Прошло более полувека, а царство-государство вновь движется по грустному пути.
— Что ты сам не свой? — коллежский асессор ткнул своего слугу локтем под ухмылку дворецкого.
Господин Ардалионов тоже выглядел печальным, но всего лишь благородно меланхоличным. Министр поднял указательный палец.
— Будьте добры поведать нам, ваше высокоблагородие, ударите ли вы собственного друга?
— Ни за что на свете, — глаза колонизатора повеселели. — Только если друг оное заслужил, и то редкость. Но слуги соответственное обращение заслуживают всегда.
Дальнейшее секретарь видел, как в тумане. Захар бухнулся в ноги своему барину и стучал головой о паркет, пока Шишкинский возвышался над ним с часами.
— За минуту ровно тридцать пять ударов. Точность — вежливость политиков. Почистил ли ты мой наган? Дабы было чем играть в руфскую рулетку. Я готов исполнить для Великого Кесаря патриотические песни. Неси, Захарка, гармонь. В юности я играл на баяне, но он пришёл в негодность во время похорон кайзера. Фриц Вилли Пятый проживёт несомненно долго, если всеблагой Господь его не накажет[1].
Шишкинский убедился, что гармошка и наган готовы, потёр гладкие пальцы. Наконец он почесал усищи и под аккомпанемент слуги выдал на мотив, всем известный:
Вторая мелодия была незнакома, но культурный барин пояснил, что происходит она из иного мира:
Захар икал. Конечно же, власти одобрили номер, в отличие от секретаришки. А камердинер смотрел на паркет и дёргался.
— Мы могли бы предъявить старые песни о господах офицерах и есауле, который бросил коня. Исполнял их верный слуга Вашего Величества, но он сейчас занят. Разнообразия ради позвольте частушки и куплеты.
Слуга Шишкинского извлёк из гармошки мелодию, которая прежде доносилась из всё того же второго мира. Раньше её играли на концертине с куплетами от двух шутников, фамилия одного из них происходит от бандуры. Так сказывал сочинитель невесёлых строчек.
Потешный господин ограничился одной-единственной частушкой.
— Да не потухнет нимб над многомудрой главой Вашего Анпираторского Величества, — с земным поклоном продолжал Шишкинский.
