— Я же не голубей гонял… А тебе привет, — Саша улыбнулся, — знаешь, что он сказал? Если у Женьки не так сложится, ну, сам понимаешь, я, говорит, его к себе возьму, вместе жить. А я говорю, так мы с ним и после войны расставаться не собираемся. А он, знаешь, что сказал? Я, говорит, вас обоих к себе заберу. — Саша помолчал и вдруг добавил: — Мировой мужик!
А Женьке почему-то грустно стало от этих слов. Нет, не потому, что его заранее считают сиротой, не потому. Война есть война, и никому ничего на этой войне не заказано… А просто вспомнил Женька Москву, Маросейку, большущий оранжевый абажур над столом, школьный тополь, тетю Дусю, Юльку, Витьку, пионервожатую Ольгу… Когда говорят: «вспомнил свой дом», такое, наверное, и вспоминается…
Женька нащупал на груди Юлькиного медвежонка, закрыл глаза, засопел и тут же задремал…
Он проснулся от голоса командира взвода.
— Зайцев, кончай ночевать! Или будете до обеда лапу сосать? Кормежка на ходу!..
— Ну что, Жень, есть будем или как? — уныло спросил Саша.
Женька почувствовал, что Саше подниматься неохота, да и ему тоже, хотя горяченького он бы похлебал…
— Ты лежи, я сбегаю на кухню, — скорее для порядка предложил Женька, не двигаясь с места.
Саша подумал и сказал:
— Голод не тетка. В пузе как в пустом горшке, — и поднялся.
Вопрос был решен.
После еды спать сразу расхотелось. Ехали быстро. И понятно — полк не может маячить на дорогах средь бела дня. Из разговора Саши со взводным Женька понял, что передовые части уже остановились и полк следует на свои новые позиции. Двигаться стали медленнее, и уже теперь их обгоняли другие подразделения, что должны находиться ближе к переднему краю, — саперы, связисты…
Женька, сидевший на машине, не сразу признал идущих в колонне людей.
Кто-то крикнул: «Морковка! Морковка!»
Да это Коля Якименко!
— Смотри, Саш! — заорал Женька. — Это же наши связисты!
Женька спрыгнул с грузовика и, как бросаются в воду, бросился навстречу идущему строю, сразу же попав в объятия Феди Рябина. Строй продолжал двигаться, а Женька, словно колобок, катился от одного связиста к другому. А как обрадовался Коля! Он мял Женьку, совал ему что-то в карман… Кто-то пробасил:
— Ну как ты, сынок?
Женька посмотрел вверх. Волков? Вот уж не ожидал!
— Я хорошо… — Женька не знал, что еще сказать ему.
А Волков положил ему руку на шапку, поправил ее, сбившуюся от тисканий и объятий, сказал:
— Ну и ладушки. Дай тебе бог…
Тут Женька увидел Урынбаева. Он молча шел сбоку строя и улыбался своей тонкой загадочной улыбкой…
Женька сразу стал серьезным. А как же? Пора уже понимать, кто ты есть сам, и кто есть люди вокруг тебя, и чего они стоят. Он не подбежал, а подошел к Урынбаеву и зашагал с ним рядом. Тот протянул ему руку. А Женька, стараясь вложить в обыкновенные слова необыкновенный смысл, сказал:
— Спасибо вам, товарищ политрук.
Урынбаев понял.
— Я многое знаю о вас, — ответил он. — Рад, что не ошибся. Это очень важно. Я вам доверяю, а вы не обманываете моего доверия… Понятно я говорю?
— Конечно, понятно. Я не обману, я постараюсь, товарищ политрук!
— Вот стараться не надо. Оставайтесь самим собой. Этого будет довольно. — Урынбаев протянул Женьке руку. — До встречи! — и быстро пошел вперед, в голову своей колонны, где было его законное место.
А Женька остановился, ища глазами Генералова и его Смелого. Не нашел. Но тут Женька увидел другое: сбоку строя, словно никого не замечая, шли… Саша и Лена. Она совсем, оказывается, маленькая, даже до плеча Саше не достает… Саша наклонился, что-то говорит ей, а, Лена весело смеется, поправляя рукавичкой выбившиеся из-под ушанки светлые прядки…
Потом Женька спросил:
— Саш, а разве ты Лену знаешь?
— Конечно, знаю. А что?
— Да ты не говорил…
— А ты говорил, что от Еремеева медаль заработал?..
— Так это еще до Москвы было, — оправдывается Женька. — Может, ты бы и не поверил.
— Ладно, скромный какой выискался! — смеется Саша. — Ох и любопытный ты!
— Ну и не говори. Большое дело… — Женька обиженно выпятил губу.
И Зайцев сказал, почему-то понизив голос, хотя все равно никто бы его не услыхал:
— Мы с Леной давно дружим. Еще с осени. Она ведь в нашем полку была. Перевели ее… А теперь, сам видишь, не очень-то походишь в гости. Так и видимся, то здесь, то там. — А потом добавил горячо: — Она замечательный человек!
Наступление, которое, казалось, было приостановлено, все-таки продолжалось. Бои шли то на левом, то на правом фланге дивизии, только артполк стоял пока на месте, и командирам не давало покоя, что скоро может начаться потепление и двигаться вперед будет куда труднее. Уже наступил март, и днем, хочешь не хочешь, солнышко делало свое дело, согревая землю, окрашивая снег в серые мутные тона… Вот чепуха! То люди ждут солнца, хотят тепла, а то взглянут поутру на чистое синее небо и заругаются: черт возьми, опять ни облачка! Немцы, наверно, тоже проклинали хорошую погоду — им небось контрудар нанести хочется, а распутица может помешать передвижению их машин и танков. Вот и пойми, что хорошо на войне, а что плохо. Кому как.
